Перевязанные трубы. Татуировка, изображающая узел… Я понял, что у Одетты не осталось сил, она не доведет рассказ до конца, и подхватил нить разговора:
– Кажется, я понимаю, для чего ей понадобилось кривое зеркало. Хотите знать зачем?
Она подняла ко мне опечаленное лицо и медленно кивнула.
– Мать хотела показывать сыну всего лишь свое отражение, просто картинку. Возможно, чтобы ребенок почувствовал: там, в постели, «священнодействует» не она, там нет ее души – только плотская оболочка. Чтобы сын понял: тело не более чем орудие… А зеркало к тому же делало его еще менее материальным, сплющивало, деформировало, отчуждая от его обладательницы, отделяя плоть от духа… Я думаю, что Венсан так это и воспринимал и не таил обиды на мать… Даже не просто думаю – уверен…
Старушка медленно, хрипло выдохнула. Меня и самого эта история забрала за живое, взволновала, встряхнула.
Я налил нам еще по стакану воды. Одетта выпила свой большими, шумными глотками.
– Так вот, – почти шепотом продолжил я, – Венсан рос с матерью, у которой случались припадки безумия и которая заманивала мужчин… А в деревне как ему жилось? Что за детство было у него здесь, в Белой Трубе?
Она крепко держала пустой стакан, обхватив его ладонями.
– Между этими двоими и всей остальной деревней как будто стена отвращения выросла. Женщины ненавидели мать, их дети ненавидели Венсана, хотя никто его толком не знал… Мальчик был очень одинок, ему не с кем было поговорить, он постоянно сидел взаперти… рядом с этой… помешанной. Мне кажется, он… он заботился о матери, когда она сама не могла о себе позаботиться… Часто видели, как он приносил дрова из леса или шел за молоком и хлебом в соседнюю деревню…
– В Вейрон?
– Да, в Вейрон… Венсан прожил здесь четыре или пять лет, и все эти годы его постоянно обижали, над ним насмехались, его обзывали – Сатанинским глазом, Жаном д’Арком. В начальной школе Вейрона или в автобусе, который возил его в гренобльский коллеж, он был для всех либо сыном психованной, либо… шлюхиным сыном… Каждый вечер он, плача, переходил эту дорогу и под градом оскорблений поднимался на холм… Но, понимаете… Я ведь… я ничем не отличалась от других… Я и сама их ненавидела за то… – она затуманенными глазами поглядела на фотографию мужа, – за то, что они у меня украли…
Одетта встала и замерла у окна, устремив взгляд на изумрудную зелень.
– И вот наступил тысяча девятьсот восьмидесятый год, – подсказал я, присоединившись к ней. – Венсану пятнадцать лет. Что тогда произошло и чем все это закончилось?
Холод воспоминаний пронизывал старушку до костей, и она, вся дрожа, обхватила себя руками.
– Плохо все это закончилось, очень плохо… Мы… пообещали тогда больше никогда… ни с кем об этом не говорить… Нам надо было забыть… забыть плохое…
– Ничего нельзя забыть. Сколько ни старайся, все останется погребенным здесь, внутри…
Она посмотрела в глаза моему отражению в оконном стекле.
– Как-то вечером помешанная прибежала вся в слезах. Она рыдала и кричала, что ее сын пропал, что Венсан пошел… пошел в Вейрон за покупками… и не вернулся. Видели бы вы, как она колотилась в наши двери! Только никто не открыл, и мы даже…
– Смеялись ей в лицо?
– Можно сказать и так… Жара, помню, была страшная, воздух раскалился… Вот примерно как сейчас, с тех пор такого душного лета и не помню… Так вот, она тогда побежала искать мальчишку по холмам, потом в лес… А ведь уже стемнело, и гром гремел вовсю – гроза надвигалась… Наши мужчины не хотели пускать ее туда, говорили, что сами найдут мальчика, но все женщины встали стеной… Еще чего – помогать ей! Пусть кто хочет – помогает, только не они! О том, что будет с Венсаном, никто даже и не думал, все были слишком злы на эту бабу…
– А дальше?
– Она вернулась к утру… руки и ноги в крови, ладони порезаны… А как вы хотите? Гроза же была неслыханная, лес у нас растет на склоне, там опасно, везде острые камни, везде корни торчат… Сама-то она вернулась, но сына не нашла… Тут уже все стали за мальчишку беспокоиться… А помешанная… Она ни с того ни с сего набросилась на Рене, мать братьев Менар… Вцепилась ей в волосы, расцарапала лицо, крича, что Менары всегда ненавидели ее мальчика, всегда обижали его… Мужчины бросились ее оттаскивать, кто-то вызвал полицию…
Я просто кожей чувствовал ту давнюю драму, одного взгляда на холмы было довольно, чтобы ощутить болезненную атмосферу того времени… и я, как наяву, увидел насмерть перепуганных, обозленных обитателей этого замкнутого мирка, сплотившихся в травле несчастной женщины и ее сына.