— Ну, ладно, — прервал Сафронов. — Вы, как умеете, расскажите: что, по-вашему, вот это оно? Что, по-вашему, не выходит?
Санитары переглянулись, и все уставились на Супруна, как бы молча уполномочивая его на разговор от их имени. И Сафронов посмотрел на него и заметил, как изменился, как осунулся Супрун, даже ямочки на щеках исчезли.
«Действительно, досталось ему с непривычки».
— Слушаю, — поторопил Сафронов.
— С моральной точки, — как и подобает солдату, тотчас отозвался Супрун. — Мы не привыкшие к такому. Конечно, за воину всякое повидали, но когда сам в бою, особенно теперь, в наступлении, — это совсем другое дело. — А тут сплошняком... Вы не замечаете, а нам это и в самом деле по сердцу, как ножом по стеклу.
— Так. Еще, — подтолкнул Сафронов.
— С физической точки, — продолжал Супрун и как-то совсем по-детски загнул палец на левой руке. — Крутишься, крутишься, а они все идут. И жалко их. А что мы можем сделать? Ну, напоишь, накормишь, покурить дашь. Особенно заниматься некогда, — новые поступают. И отдыхать неловко. Иной раз и выпадет свободная минута, так думаешь: «А как они на тебя посмотрят? Дескать, в тылу сидишь, морда, и еще дрыхнешь, а вокруг бойцы маются». Я сам был в, таком положении, знаю.
— Но у нас не конвейер. Хирурги не автоматы, — заметил Сафронов, чтобы что-то сказать на неутешительные слова санитара.
— Я, конечно, новенький, слабо разбираюсь, но если…
— Говорите.
— С организационной точки. — Супрун опять загнул на руке палец. — Я вот... мы вот... И на вас глядя и вообще… Все ж таки можно бы... В пехоте вон... Там их отделяют, А тут... Ну вот хоть бы с легкоранеными. Ну чего они тут базарят?
— Это верно, — согласился Сафронов, удивляясь, тонкости наблюдений санитара.
— С человеческой точки, — произнес Супрун, довольный тем, что его так внимательно слушают. — Относительно раненых из других частей.
Сафронову понравилось, как точно и деликатно он сказал: не «своих», не «чужих», а именно «из других частей».
— И что же? — спросил Сафронов.
— Так ведь я сам не ваш, — в порыве откровения проговорился Супрун. — Не чистый ваш — наш полк на операцию к вам приданный.
— Ну, это все равно что наши, — одобрил Сафронов.
— Так вот я и говорю, как тут быть? — Супрун оглядел товарищей, и те закивали головами, подтвердили свою солидарность. — Мы, конечно, понимаем, из одного котелка, к примеру, взвод не наестся, так что ежели всех на нас валить — не выдержим. Ну а вы на солдатское место встаньте. Его, беднягу, из пекла волокут. Он-то при чем?
— Да, да, — поддержал Сафронов. — Тут вы правы. Но и мы правы. Это уж надо там, в размере армии, регулировать...
Разговор прервал посыльный:
— Донесения в штаб требуют. Срочно.
— Через десять минут. Так и доложите. — Сафронов обратился к санитарам: — Спасибо за откровенность. Мы точку ставить не будем, еще побеседуем. А сейчас приберите-ка территорию вокруг палаток.
Санитары вскочили и, одернув гимнастёрки, пошли выполнять приказание.
28
Жизнь снова входила в тот будничный неторопливый ритм, который когда-то раздражал капитана Сафронова. Тот же распорядок дня, совещания у командира, вызовы к НШ, видимость работы в ожидании настоящего дела. Но теперь это не нервировало Сафронова, не выводило его из себя. Он понимал, что вся эта расслабленность просто необходима, как сон перед тяжелым боем. Он еще и сам окончательно не пришел в себя, да и товарищи — он видел — нуждались в отдыхе. Кроме всего, в палатке Галины Михайловны еще находились нетранспортабельные раненые, они были как напоминание, как общая боль и не давали возможности окончательно отвлечься, стряхнуть с себя психологическую перегрузку, окончательно восстановить нервы.
Сегодня из армии приехал корпусной врач. Офицеры собрались в палатке комбата. Ожидали разноса. Но корпусной вошёл с улыбкой, сообщил, что в армии довольны работой, и никакого совещания не провел, а попросил каждого командира, подумав, доложить свои соображения по улучшению службы.
Сафронова удивлял корпусной. Его настроение зависело от того, довольно или недовольно им начальство. А они, подчиненные, зависели от этого настроения.
«Но особенно-то радоваться нечему, — уж более благодушно рассуждал Сафронов. — Работа у нас идет еще негладко. Это даже мои санитары заметили».
Сафронов не знал, как ему быть. У него возникло предложение, относительно легкораненых. Но примет ли его комбат? Одобрит ли корпусной? Соблаговолит ли поддержать ведущий, который все еще вспыхивает при виде Сафронова?
Решил посоветоваться с замполитом. Подойдя к его палатке, остановился. Донеслись покашливание и слова: