— Так-то оно так. Но для того, чтобы прикорнуть, все-таки место надо иметь потеплее, — улыбнулся комиссар.
8
Услышав музыку в большом рубленом доме, Шевченко поспешил туда.
«В медсанбате ведь нет аккордеона, — рассуждал лейтенант. — Откуда он взялся? А может быть, водители подобрали в брошенных машинах. Правда, немцы больше пользуются губными гармошками».
В доме с добела отскобленными бревенчатыми стенами расположилось, по крайней мере, человек сорок. Здесь не было ни нар, ни топчанов. На полу расстелена солома. Видно, старшина Комаревич постарался. В самых различных позах сидели и лежали бойцы. У одного забинтована голова, у другого перевязана рука, на третьем ватник внакидку, на том шинель. Лица у всех сосредоточенные, задумчивые. У окна на табуретке сидит военврач Снегирева и играет. На вид ей было не больше двадцати, да и форма к лицу.
Павел уже знал, что ее муж — инженер — погиб год назад от несчастного случая. Потом она вернулась к отцу. Еще как-то сказала, что поженились они через два дня после знакомства. Этим как бы объясняла скоротечность их семейной жизни.
Румяное, слегка обветренное лицо с большими светло-голубыми, почти скрытыми за длинными ресницами глазами было задумчиво. Из-под шапки-ушанки рассыпались кольцами светло-каштановые волосы.
То грустная, то взволнованно-приподнятая мелодия плыла по большому дому над синевой махорочного дыма, плыла за окна. Раненые приподнимались на локтях, глядели на Снегиреву или, откинувшись к стене и закрыв глаза, молча слушали. Каждый думал о своем. Они вспоминали раздольные сибирские дали, шумные улицы Новосибирска, Тюмени, Свердловска, парков, залитые лунным светом, душные от запаха черемухи вешние вечера. Да мало ли о чем мечтал боец вдали от своего дома!
Глаза Снегиревой полузакрыты, а пальцы легко перебирали клавиши аккордеона.
— Ох и за сердце берет! — вполголоса воскликнул пожилой сержант.
Шевченко стоял, смотрел на Аллу Корнеевну так, словно впервые видел, и в его душе сделалось светло и радостно. Казалось, он утопает в музыке, погружаясь в ее глубину... И вдруг ему так захотелось в благодарность за эти светлые минуты подарить букет цветов. Но где их сейчас взять!
Павел тихо открыл дверь и незаметно исчез. В лесу стояла тишина. Сбросив полушубок и валенки, он стал взбираться на высокую стройную ель. Только бы добраться до золотистых шишек...
Шевченко вошел в тот момент, когда прозвучал последний аккорд. Оборвалась мелодия, но никто из раненых не шелохнулся. Павел быстро подошел к Снегиревой и протянул пять темно-зеленых веток с золотистыми шишками.
— Спасибо! — по-детски обрадовалась она и с благодарностью посмотрела на Павла. — Вот не ожидала! Какая красота!
Снегирева спрятала в них лицо и счастливо засмеялась.
— Как вы здорово играли! — сказал Шевченко.
— Удивлены? Как вы плохо знаете свою бывшую подчиненную! — в ее глазах загорелись задорные искорки.
— Молодец лейтенант, отблагодарил! — бросил раненый из дальнего угла. — Наведывайтесь к нам почаще, товарищ военврач!
Кто как мог, зааплодировали.
9
Когда вечером Шевченко зашел к девчатам, чтобы увидеть Аленку, он застал там Бочкову, Лебедь и Широкую. Полина Бочкова сидела заплаканная и на приветствие не ответила. Павел хотел ее утешить, но умолк под взглядом Людмилы Лебедь.
— Полинка, ну почто так, — успокаивала ее Широкая. — Может, в другой медсанбат попал, мы же принимаем раненых из других частей. Верно ведь я говорю?
— Не надо меня уговаривать! Погиб он, погиб! И еще скрывают. Зачем это? Зачем?
Людмила накапала каких-то капель и протянула ей. Но Полина взяла и швырнула стакан в дверь. Он разбился вдребезги.
— Если бы погиб, вам, наверное, официально сообщили бы, — вмешался Павел и словно подлил масла в огонь.
— Он был лучше. Лучше всех вас! Он не прятался по медсанбатам! Вы живы, а его уже нет!
— Полина! — попыталась остановить ее Лебедь.
— Что — Полина?! — И посмотрела на нее пустыми глазами. — Не правда, а? Один на передовой, а другие...
— Каждый на фронте делает свое дело, — перебила Полину Людмила.
Павел стоял ошарашенный, словно он был виновен в гибели старшего лейтенанта Бочкова.
Людмила кивнула Шевченко — мол, лучше вам уйти, мало ли что сгоряча может наговорить убитая горем женщина. Муж ведь погиб.
Вдруг Полина вскочила и, размазывая слезы, выбежала из комнаты. За ней бросилась было Широкая, но ее остановила Людмила.
— Пусть побудет одна. Такое горе не утешишь! Правильно говорит народная пословица: горе — что море: ни переплыть, ни перейти. — Повернулась к Шевченко:— Вы на Полину не обижайтесь, товарищ лейтенант! Позавчера это случилось. От нее хотели скрыть, как-то подготовить, мол, ранен, в другой медсанбат угодил, да один сержант из штаба дивизии проговорился. Раненый тут у нас, в терапии лежит.