Она дописала письмо, легла, надеясь побыстрее заснуть, но сон точно корова языком слизала. Разговор с дочерью, даже такой, через письмо,
разбередил душу, да и рассказ о первой встрече с Грабовым, вытребованный хозяином, неожиданно взволновал ее, потому что с той роковой ночи все и началось.
Танцы в заонежском Доме культуры проходили под духовой оркестр. Его руководитель, Валентин Никодимович Серов, никаких академий не кончал,
зато сам виртуозно играл на трубе, знал ноты и сумел
сколотить неплохой коллектив, с которым рыбаки встречали все праздники и провожали в последний путь ветеранов.
Валентину. Никодимовичу было за пятьдесят. Точный возраст он и сам не знал, так как несколько раз терял паспорт и последний раз важный документ ему выписывали с его слов. А поскольку страсть к горьким настойкам стала со временем частью его незаурядной творческой натуры, то память как-то сама собой ослабела, и Серов, как любая артистическая личность, заимел свои принципы, которые не уставал всем декламировать. К примеру, он считал, что в борьбе с алкоголем формируются лучшие качества человеческой личности, такие, как стойкость, дружба, терпение, умение без ропота переносить невзгоды, коллективизм и взаимовыручка. Никодимыч, как его звали в Заонежье, на дух не переносил две вещи: географию и точные даты. Спроси его, где находится Сингапур, он наморщит лоб и спросит: «Это за озером, что ли?» У него весь остальной мир находился за озером.
В Заонежье он попал случайно. Ехал в другое место, воспользовался попуткой, а шофер оказался заонежский, Сергей Мызин. По дороге разговорились, у Серова за пазухой хранилось заветных поллитра калганной настойки, гаишника же на северных дорогах лучше в вечернее время не искать. И они за душевной беседой пол-литра уговорили прямо в кабине. Заехали домой к Мызину, там основательно подкрепились и два дня выходных не упускали случая просветлять сознание, благо пятилитровый бидон самогона у Сергея стоял в сенях. А к понедельнику Валентин Никодимович не только забыл, куда направлялся, но и откуда выехал.
Сергей выспросил, что гость умеет, а узнав npо
тягу к музыке, привел Никодимыча в клуб. Так и возник два года назад духовой оркестр.
Высокий, с седыми до плеч волосами, с прямой спиной, во фраке, сшитом полгода назад к областной олимпиаде искусств, с бабочкой на шее и пижонскими усиками, Валентин Никодимович, стоя перед оркестром с дирижерской палочкой в руке, выглядел как Эдди Рознер, чью фотографию постоянно носил в нагрудном кармане и кто по случайности уцелел в его музыкальной памяти.
На праздник окончания путины пускали по приглашениям, небольшой Дом культуры не мог вместить всех желающих. Получил билет на двоих и Кузовлев, как единственный хирург в Заонежье, а в качестве второго лица он пригласил Алену. После официальной части предполагались танцы.
Станислав Сергеевич оказался танцором искусным: он блестяще вальсировал, умело вел партнершу в ритмичном танго, легко переключался и на современные ритмы, так что минут через десять медсестре уже завидовали. Лучше хирурга никто не танцевал, да и Алена танцевала не хуже, а потому все восхищенно следили за ними, и ей это нравилось.
Через час на танцплощадку набилось много народа, но большинство лишь подпирали стенки, дули пиво, которое завезли по случаю праздника. Алена сразу же разглядела Грабова, чья мощная фигура заметно выделялась среди зевак.
— Завтра Грабову швы снимаем, — вдруг вспомнила она, но ее слова потонули в грохоте большого барабана.
— Что? — выкрикнул Кузовлев, но она отмахнулась, оркестр не перекричать.
Грабов, не отрываясь, смотрел на нее. Нежнова надела на вечер розовое длинное платье с широким вырезом на спине и скромным декольте на груди.
Этот нежный цвет шел Алене, перекликаясь с румянцем щек и блеском больших глаз. Даже Валентин Никодимович, едва хирург с медсестрой, двигаясь по кругу, приближались к оркестру, оборачивался и одаривал первую красавицу бала ласковой улыбкой.
— Наш горячий привет работникам Минздрава! — восклицал он.
Герой же Чечни точно окаменел, не сводя глаз с медсестры, и она чувствовала на себе его пронзительный взгляд, он будоражил, внося и странную тревогу, заставлявшую Алену сильнее прижиматься к Станиславу Сергеевичу.