Катерина же, увидев отца, мгновенно повеселела, заулыбалась, перестала есть и задрыгала ножками, чем рассердила мать, и та демонстративно отодвинула тарелку.
— Половину только съела, — недовольно проговорила Алена.
Аграфена Петровна сунула цветы в ведро с водой.
— Ты поешь? — спросила она Петра.
— Нет, я перекусил, — пробормотал он.
Алена унесла дочь в небольшую комнатку, где находилась родительская спальня, оставив мать наедине с мужем, словно тот вовсе не к ней пришел.
— Я не настаиваю, Аграфена Петровна, но мне бы с женой наедине поговорить, — вздохнув, произнес Грабов.
— Мам, никуда Не ходи! — тотчас повелительно отозвалась Алена и, выглянув, добавила: — Если ты что-то хочешь сказать, говори при матери, у меня от
нее секретов нет! Я тут, мне надо ребенка переодеть, и все слышу!
Он нахмурился, никак не предполагая такого поворота событий и приготовив страстную речь, а в конце надумал даже пасть на колени для пущей убедительности. Да и Аграфена Петровна, жаждавшая уйти, лишь бы не присутствовать при столь тягостном разговоре, в замешательстве замерла, и на ее лице появилась горькая гримаса. Грабов помолчал и, понимая, что другой возможности объясниться с женой не представится, поднялся и подошел к столу.
— Надо как-то заканчивать нам этот балаган, — отбросив всякие заготовки, грубовато заговорил он. — Чего людей смешить? Поженились, так надо жить, дочь поднимать, находить общий язык. Я уж и с Конюховым договорился. В одном из новых домов двухкомнатная квартира освобождается, инженер уезжает, он готов нам ее отдать взамен бабушкиной развалюхи. Там вода, газ, все удобства, да и до больницы недалеко. Заживем нормально, летом на море втроем съездим, отдохнем...
Грабов запнулся, вытер пот со лба. Эта короткая речь далась ему нелегко. Он чувствовал, что надо бы сказать совсем другие слова, более значимые, но они словно испарились. Во внутреннем кармане куртки лежала бутылка дорогого французского коньяка и шоколадка. Он намеревался предложить жене выпить по рюмочке, потому что слышал, как они пили его у хирурга, а сто граммов крепкого напитка развязали бы язык. Но при теще предлагать спиртное он не решился.
— Что было, то было, назад ничего не вернешь, — снова заговорил он. — Самое худое в жизни обиды считать, сколько у кого. Отбросить их в сторону, зачеркнуть да начать жить дальше, как бы с первого
дня, это самое лучшее. Так мне кажется. Как думаете, Аграфена Петровна?
Мать стояла у печи, скрестив руки на груди. Ей правилось все, что говорил зять, она видела его неподдельное волнение, его желание помириться, и будь она на месте дочери, то, не раздумывая, бросилась бы ему на шею. Василий Терентьевич ей таких слов не отпускал. Он лишь сердито подмечал: «Ну чего губы надула? Щас как щелкну по ним, вся охота надувать пройдет!» И она тут же укрощала обиду. А у Петра добрые интонации, и правым он себя не выставляет, как бы говоря, что готов и прощение попросить. Но мать чувствовала, что дочь уже не вразумить.
— Обиды забывать надо, — согласилась Аграфена Петровна, поддерживая зятя.
— Забыть крысу со вспоротым животом? Да меня никто так еще не унижал! — выскочив из спальни, с пол-оборота завелась Алена. — Без памяти, может быть, и лучше жить, только я так не умею! Ну чего ты ходишь? Что, девок мало? Да свистни, с тобой любая в новую квартиру поедет! Не рви ты нам душу, не мучай нас, пойми, разбитую чашку не склеишь, с первого дня уже не начнешь! Было бы все так легко, семьи бы не распадались! Чуть что, трах-бах, и снова с первой страницы, будто и знакомы до этого не были! И вовсе не обида это, товарищ Грабов, а тобой совершенное преступление, которое карается законом. Радуйся, что я в милицию не заявила и тебя не посадили. Забудь меня, не дергай нас с матерью! Мы ничего у тебя не просим и ничего не хотим! Чего тебе еще? Здоров, цел, крыша над головой, ордена на месте! Прощайте, товарищ Грабов, спасибо за науку, век не забуду, такой у меня характер!
И она снова упорхнула в спальню, ласково заговорила с дочерью, развеселила ее крякающей резиновой уточкой.
Петр с потемневшим лицом несколько секунд стоял у стола, с трудом переваривая гневную отповедь. Конечно, он мог и возразить в ответ, но Алена обрезала все концы, и связать их было уже невозможно.
— Ну вот!.. — в сердцах бросил он Аграфене Петровне, как бы говоря, разве можно ее хоть в чем-то убедить?
Грабов шумно вздохнул, развернулся и вышел из избы. На крыльце он достал из кармана коньяк, вырвал пробку и одним махом заглотил содержимое. Потом сунул пустую бутылку обратно в куртку, постоял на остром ветерке, закурил и двинулся прочь от дома жены.