— Я не пью, Петя, ты знаешь,— выдавил из себя доктор, с нескрываемым ужасом глядя на водку.
Грабов ничего не сказал. Взял двумя пальцами свой стакан и одним махом влил в себя. Не поморщившись, занюхал ржаной горбушкой, отщипнул крошку, разжевал и, подняв голову, вполне осмысленно взглянул на главврача, удивившись его неожиданному появлению.
— Я знаю о твоих угрозах в отношении нашего молодого хирурга Станислава Сергеевича и пришел
заявить по этому поводу свой категорический протест! — повторил гость. — Алена Васильевна сама ушла от тебя и сама, добровольно пришла к Кузовлеву. Ты можешь оспорить свои действия в суде, нанять адвоката, потребовать ее возвращения обратно вместе : с ребенком, добиться, чтобы ребенок остался с тобой, но ты имеешь право оспаривать ее уход только законным путем, и никаким иным!
Дмитрий Дмитриевич в подтверждение своих слов даже громко стукнул ладонью по столу, и могучий Грабов с наивно-детским удивлением взглянул на старика, который неожиданно расшумелся у него в доме.
— Да-да, только законным! — сверкнув гневно глазами, жестким тоном повторил Семушкин. — Здесь тебе не Чикаго и даже не Чечня! Я не позволю угрожать убийством моему лучшему хирургу! Да, случилось, быть может, непоправимое: твоя законная, супруга разлюбила тебя и полюбила другого. В жизни так бывает. Но столь сложные катаклизмы надо решать по-человечески! Ты, Петр, молод, силен, орденоносец, девушек на твой век хватит! Почему сразу убивать?! Что, нельзя понять и посочувствовать другому, пожалеть, помилосердствовать, мы же русские люди, черт возьми!
Лицо Грабова неожиданно потемнело, исказилось злой гримасой, он схватил второй стакан с водкой и также залпом выпил. Занюхал хлебом, отщипнул, разжевал, и на мгновение его взгляд ожил, потеплел.
— Дмитрий Дмитрич? — вглядевшись в пришедшего и вспомнив старика, еле слышно прошептал Петр.
— Да, Дмитрий Дмитрич! — воинственно воскликнул Семушкин. — И я уже сорок пять лет работаю на ниве здравоохранения, сорок пять лет лечу и спасаю людей и хотя бы поэтому не позволю губить другого человека, даже если он с точки зрения образцовой морали поступил не совсем корректно. Не позволю!
Грабов ничего не ответил. Он сидел, опустив голову, казалось, не слушая своего гостя.
— Но, надеюсь, ты вспомнишь, как утопил в проруби своего школьного товарища?! — не зная, как вывести рыбака из состояния жуткого опьянения, снова заговорил доктор. — Я не забыл твои признания о том, что тебе нравится получать удовольствие от предсмертных судорог убиваемой тобой жертвы! Только жертв больше не будет!
Петр схватил нож и метнул его в главврача. Клинок просвистел в сантиметре от уха Семушкина, с глухим стуком войдя в стену. Старый врач опешил. Он оглянулся, увидел, как глубоко вошел нож в стену, и похолодел, представив на мгновение, что хозяин мог и не промахнуться.
— Пошел отсюда!
Дмитрий Дмитриевич столкнулся с тяжелым, давящим взглядом Грабова, и губы его затряслись.
— Что? — не понял главврач.
— Пошел отсюда, если собираешься еще немного пожить! — прохрипел Грабов.
Он нагнулся, достал из-за печи новую бутылку водки. Резким щелчком сбросил крышку, налил стакан и жадно выпил, словно внутри бушевал пожар. Сел на стул, занюхал хлебом, уронил голову на стол.
— Медицина в данной ситуации бессильна, — прошептал охваченный ужасом и морозным ознобом Семушкин и, как шар, выкатился из дома.
На скользком крылечном приступке нога его вдруг подвернулась, и он с воплем полетел в темноту с высоких ступеней.
4
Старый, похожий на доброго сказочника местный кюре, приветливо улыбаясь, спросил каждого из них, согласны ли они взять друг друга в жены и мужья, и
оба смиренно ответили: «да». Алена была в бело-розовом подвенечном платье с длинным шлейфом, с красной розой на груди, красивая, сияющая. Маленькая церковь полнилась народом, всем окрестным жителям хотелось посмотреть на русскую сиделку, которая становится полноправной хозяйкой «Гранд этуаль».
Даже Колетт, оставив на время приготовление свадебного обеда, примчалась в церковь, чтобы украдкой полюбоваться обрядом венчания и рассмотреть наряд невесты. При выходе из церкви новобрачных под радостные возгласы осыпали рисом и лепестками роз, священник проводил их до крыльца и сфотографировался вместе с ними на ступенях. Такова была традиция.