Он неожиданно осекся, увидев в руке Грабова охотничий нож с костяной ручкой.
— Я тебя предупреждал, доктор. — странным образом растягивая слова, проговорил он.
— И что?
— Меня за придурка, болтуна посчитал?
На стянутом, как резиновая маска, лице бывшего спецназовца промелькнуло некое подобие улыбки.
— Неважно, кем я тебя считаю, — выдохнув накопившийся за эти секунды страх, гордо проговорил хирург. — Она все равно к тебе не вернется. Никогда!
Лицо Петра потемнело, черные глазки вспыхнули, и он был уже не в силах затормозить свой бросок. Нож вошел точно в сердце. Чемоданчик выпал из рук, раскрылся, лекарства высыпались на дорожку. У Станислава Сергеевича удивленно расширились глаза, он секунду еще держался на ногах, после чего упал на спину, разбив в кровь затылок, но смерть наступила за секунду до падения.
Грабов помедлил, подошел к убитому, равнодушно взглянул на него, словно желая удостовериться, жив тот или мертв. Потом потянулся за ножом, но в последний миг передумал и двинулся в обратную сторону от больницы.
Еще через мгновение в воздухе замелькали первые белые мухи; Они медленно опускались в широко открытые, остекленевшие глаза хирурга и быстро таяли.
...Нежнова закончила перевязку, отобрала у Риммы дочь, которой та на ободранной кукле показывала,как надо накладывать шину и перевязку при переломе.
— Моя Катька медсестрой никогда не будет! — взвилась Алена.
— Подумаешь, царица Савская! — фыркнула дурнушка, выходя из ординаторской.
— Па-па, — вдруг отчетливо в наступившей тишине проговорила Катька, и молодая мать вздрогнула: это было первое слово, которое дочь сама произнесла вслух и, помедлив, уже громко повторила: — Па-па!
— Папа скоро придет, он ушел к бабушке! — обрадовалась Алена. — Наш папочка скоро вернется, мы вместе пойдем домой и снова устроим праздник!
Заглянул Семушкин, увидел Катьку, радостно загугукал, потащил их обеих к себе в кабинет, усадил Катерину на мягкий диван, дал ей шоколадную конфету, игрушки, чтобы ее занять, поинтересовался, где, Кузовлев. Алена объяснила.
- Да, Станислав Сергеевич прав, похоже на отравление! А мне все твой Грабов не дает покоя!— не выдержав, вздохнул главврач. — Я был у него вчера, пробовал урезонить Анику-воина...
Нежнова вмиг нахмурилась, поняв, о чем пойдет речь, помрачнела, но Дмитрий Дмитриевич тотчас замахал руками:
— Нет-нет, о возвращении к нему нет и речи! Что ты, упаси господь! Я вообще не понимаю, как ты согласилась за него пойти, да теперь что уж говорить...
Алена не стала объяснять главврачу всю подноготную своего замужества и представлять себя чуть ли не Жанной д’Арк, взошедшей на костер. Сейчас она так уже не считала. Не прояви она тогда глупый бабий героизм, не было бы нынешних сложностей. Хотя, с другой- стороны, вряд ли бы они с хирургом стали жить вместе. Неизвестно, где найдёшь, а где потеряешь.
— Вам надо, наверное, уехать. Хотя бы на месяц! Возьмите отпуск, съездите в Москву, погостите там. Возможно все и успокоится. Его бес терзает, покоя не дает, Грабов его водкой заливает, но тот, видно, и к ней привык. Боюсь, кабы страшного не случилось! Терзают меня такие предчувствия, ничего с собой поделать не могу! .
Алена помедлила и кивнула, соглашаясь с Семушкиным. Тот просиял, обрадовавшись, что не пришлось ее долго уговаривать.
— Вот и ладушки! Завтра и поезжайте! Я вам до города «скорую» дам, завхозу все равно надо из облздрава кое-какое оборудование прихватить. Прямо завтра и поезжайте! Ты иди-ка сейчас домой, собирайся, а как только появится Станислав Сергеевич, я его следом подошлю. Аграфену Петровну, если ей хуже станет, мы в стационар заберем, вылечим, куда она денется! И мне так спокойнее. А то я прямо извелся весь. Всю ночь сегодня не спал, только о том и думал... — Главврач шумно вздохнул, погладил седой клинышек бородки. — Ну вот и хорошо, что все решили!
Он не выдержал, подошел к ней, обнял, погладил по спине. Слезы навернулись у него на глаза.
— Вы для меня как дети, оба теперь близкие и дорогие! Я Станислава даже больше своего родного сына люблю, он мой восторг и мое продолжение! — не скрывая слез, радостно выговорил Дмитрий Дмитриевич.
Провожали в последний путь Кузовлева всем поселком. А на следующий день заонежцы простились с Аграфеной Петровной, умершей на другой день в
больнице. Семушкин утверждал, если б Кузовлев дошел тогда до будущей тещи, ее бы удалось спасти, а так лечить ее стали лишь наутро следующего дня. Алена привезла ее в больницу уже ночью, мать была без сознания, но Дмитрий Дмитриевич сам лежал на больничной койке с приступом стенокардии, который случился с ним сразу же, едва мертвого Кузовлева принесли в больницу рыбаки, случайно наткнувшиеся на окоченевшего хирурга. Семушкину полегчало лишь на следующий день, но спасти ее он уже не смог.