— Только я на Библии готов поклясться: Алин его не убивала! — твердо проговорил Рене. — А тебе же гладкий отчет ни к чему — ты не карьерист, Луи!
— И кто же, ты думаешь, убил Лакомба?
— Филипп. Они давно не ладили друг с другом. И цель его была одна: отравить их обоих! Одним ударом!
Инспектор выпил глоток коньяка, облизнулся, взял ломтик сыра, не спеша разжевал.
— Хороший «Мартель»! — крякнул он, помолчав. — Ты меня обижаешь, Виктор! Я эту версию еще в первые дни следствия проверил. Но у мсье Филиппа алиби. Их с подружкой бармен видел с полуночи до двух в баре, рядом с его домом, они были изрядно навеселе, потом, как свидетельствует Жанна, его подружка, они отправились к Филиппу домой, и Жанна уверяет, что Лакомб-младший, как бревно, пролежал с ней до утра.
— Не похоже, на Филиппа! — сразу же отверг Виктор. — Он любит корчить из себя аристократа и знакомство водит с такими же, посещает изысканные салоны, хорошие рестораны, закрытые клубы и приличных женщин! И проводить время с какой-то подружкой в баре не в его стиле! Уж я-то знаю! Лжет он, подружка и бармен! Кто тебе сообщил про яд в чемодане Алин?
— Анонимка, обычное дело.
— Вот где собака зарыта! — воскликнул Рене.
— Но я обошел все дворы в Овере, опросил всех: никто чужаков в вашем поселке тем утром не видел! Ни одна машина не проезжала! Дух святой залетел? А кроме того, мадам Лакомб все время пила кофе со сливками, а тут вдруг без них! Странно, не так ли? Или одна без мужа побежала гулять в непогоду, аж на берег Роны, и домой не торопилась возвращаться!
О чем это свидетельствует? Ну а про завещание тебе все известно!
— Это свидетельство того, что тот, кто планировал убийство, хорошо знал порядки и обычаи «Гранд этуаль»! Это не посторонний, Луи!
— Она и есть не посторонний. И Колетт твердит, что никакой любви меж русской медсестрой и хозяином не было! Все это подтверждают.
-Она не убийца, клянусь!
Инспектор Жардине усмехнулся, взглянул на пустой бокал, и Виктор тотчас его наполнил на четверть. Луи пригубил, зачмокал, завздыхал.
— Жизнь готов отдать за хороший коньяк! Надо же заиметь такую слабость! — Он шлепнул себя по коленке. — Да, задал ты мне задачку. Знаешь, что произошло, когда мы при ней нашли этот пузырек с ядом? Она обреченно покачала головой и проговорила: «Я так и предполагала!»
— Она мне тоже сказала, что ее скоро посадят.
— Почему?
— Потому что всем удобнее считать, что русская распутная девка женила на себе богатого калеку, заставила его переписать на себя завещание, а потом отравила, чтобы найти муженька помоложе! Хотя ты знаешь, я работал в России, так вот должен тебе сказать, что русские жены самые преданные и верные. И еще, Луи: она пока подданная России, русские могут опротестовать результаты следствия, объявив, что оно подтасовало факты. Твоя карьера может пострадать!
— Не надо меня пугать! - Луи сам плеснул себе еще глоток коньяка. — Если ты так заинтересован в судьбе Алин Лакомб, то оставайся и нарой мне новых фактов! У меня сейчас даже помощников нет, все заболели гриппом! А на мне еще шесть дел, и каждое похлеще этого! Сейчас же поголовная юридическая грамотность! Все знают, что такое прямые и косвенные улики, отсутствие орудия взлома или убийства, признания на следствии, допрос в присутствии адвоката и сотни других вещей! Никого не прижмешь, все изворотливы, как ужи, а начальство требует свой процент раскрываемости! Я вижу, она тебе нравится?
Виктор помолчал и кивнул головой.
— Ну так что? Может, останешься?
Луи взглянул на бутылку «Мартеля», где остался глоток коньяка, и Виктор плеснул его в бокал инспектора.
— Ну так что, Виктор?
Рене вздохнул, выдержал долгую паузу, развел руками.
— Да нет, я уже пообещал старому приятелю. Мой приезд для него нечто вроде освобождения из тиранического плена жены. — Он усмехнулся. — Да и люблю я этот город!
— Друг из ваших?
Рене кивнул.
— Тогда понимаю. Жаль! Я постараюсь что-нибудь сделать, чтобы переломить ситуацию, но...
Луи допил коньяк, пожал Виктору руку и ушел. Несколько минут Рене сидел неподвижно, вжавшись в кресло и не в силах подняться, точно пустота, поселившаяся в душе, тяжелым грузом давила на него.
— Я, наверное, и вправду высохшее дерево, — неожиданно пробормотал он вслух, обращаюсь к биглям, зевавшим у камина. — И тут ничего уже не поделаешь.
Инспектора Жардине с утра мучила изжога. Коньяк легко и приятно пьется, на языке буйство ароматов, тепло разливается по телу, легко думается, и голова на другой день ясная, но для желудка сей напиток смерти подобен, вот он и забастовал. И все еще оттого, как язвительно заметил доктор Гранье, что сыщик ничего не ест, закусывая коньяк исключительно лимоном или маслинами: Изредка кусочком сыра. Русские не дураки, предпочитая коньяку водку, а ее, родимую, пьют под хорошую закуску.