Лакомб поднялся, протянул ему руку для дружеского пожатия. Но Пике ее не пожал. Филипп побледнел, с трудом погасив в душе вспышку ярости, прикусил губу.
— Ты красиво говоришь, но я уже не тот наивный маменькин сынок, кого могут погубить сладкоголосые сирены...
— Погубить? О чем ты говоришь?!
— Ты прекрасно знаешь, что давно переступил черту закона и все твои действия уже чистой воды криминал, за который дают срок, и немалый! И вместо теплого местечка под солнцем тебе уготована камера на теневую сторону. И все связи, вместе взятые, тебя не спасут!
— Вон как ты заговорил! — злобно прошипел Филипп. — Может быть, пойдешь и сдашь меня? Как раз удобный случай!
—К сожалению, меня этому не обучили...
— К сожалению?! — тотчас подхватил Лакомб. — Ты жалеешь, что не можешь предать лучшего друга и получить свои тридцать сребреников?!
— Я жалею, что не могу помочь этим несчастным русским, которых ты затянул, как паук, в свои сети и держишь в заточении, как рабов, вот уже полтора года! Мне стыдно, что все это происходит во Франции, в стране, которая первой провозгласила свободу, равенство и братство и кровью нации заплатила за эти принципы! Мне стыдно, что француз вдруг превратился в дикого феодала, в мерзкого работорговца, продающего к тому же любовь и красоту! Из всех преступных мастей я всегда презирал и ненавидел сутенеров, а ты, кого я когда-то называл своим лучшим другом, им стал. И мне стыдно за тебя!
Он стоял перед Филиппом худенький, длинноносый, с горящими глазами и раскрасневшимся от волнения лицом. В коллеже его звали Сирано де Бёржерак Он был робким и застенчивым, писал блестящие и язвительные стихи, потому красавчик Лакомб и приблизил его к себе, сделав гадкого утенка своим придворным виршеплетом. Одноклассники пророчили ему судьбу великого поэта конца двадцатого века, но Жан неожиданно пошел по стезе матери и стал врачом.
После столь суровой отповеди Лакомб несколько секунд молчал, не в силах прийти в себя. Он ожидал возмущенного ропота, горьких упреков, даже дружеских стенаний, но только не разрыва. Пике, воспользовавшись этим замешательством, вышел из-за стола и прошел в прихожую. Хлопнула входная дверь. Филипп не смог заставить себя побежать за ним вдогонку, хоть и понимал, что без врача его «Русский салон» существовать не может. Пике осматривал девочек каждую неделю, а при всяких происшествиях мчался к ним как «скорая помощь». Лакомб гордился перед клиентами тем, что у него все стерильно и он гарантирует стопроцентную чистоту и свежесть каждой красавицы. Кроме того, Жан консультировал подружек и по другим вопросам, лечил от простуды, ринита и бронхита и вообще являлся его мощным тылом. Теперь же словно одна стена прочного дома обрушилась — и вот-вот в дыру хлынет непогода.
Теперь не так-то просто будет найти нового врача, не каждый еще согласится на столь сомнительную работенку и станет держать язык за зубами. Его же тихий Жанчик вкалывал почти бесплатно. Лакомб платил ему двести пятьдесят долларов в месяц, и тот и не требовал большего. Теперь самый плюгавый докторишка заломит как минимум полторы, а то и две тысячи баксов, да еще начнет выкручивать руки и его же шантажировать.
«А если Жан предаст? — яркой молнией вспыхнуло в сознании Филиппа. — Для такого глупого чистоплюя с принципами эгалите-фратерните ничего не стрит заявить обо всем в полицию, а там помимо моего комиссара коптят небо и наступают друг другу на пятки еще десятки честолюбцев, готовых отправить начальника в отставку и занять его место. К примеру, таких, как лионский инспектор Жардине! И эти шакалы без всякого сожаления меня растерзают!»
Филипп неожиданно оглянулся, на пороге, как привидение, стоял Хасан.
—Что тебе надо?! — резко бросил ему Лакомб.
— У вас проблемы, хозяин?
В наглых глазах татарина промелькнула усмешка, и это заставило Лакомба рассердиться.
— Дурацкая привычка отвечать вопросом на вопрос! Я спрашиваю: что тебе надо?!
— Я бы мог вам помочь.
— В чем ты хочешь мне помочь? — с откровенной издевкой в голосе произнес Филипп.
— Ну как же, мсье Жан Пике больше не хочет у нас работать. А он знает очень многое... — Глазки Хасана превратились в две узкие, острые щелки. — Достаточно ему кому-нибудь шепнуть о том, что здесь происходит, и сюда нагрянут жандармы. А значит, и моя жизнь под угрозой!
— Ты снова подслушивал?! — потемнев от гнева, взвился хозяин.
-— Мсье Жан мне сам сказал, что работать у нас больше не будет, и просил проследить за приемом очищающих лекарств этой новенькой. Кроме того, вы кричали так, что только глухой не услышит, — усмехнулся охранник. — Пусть и по-французски, но и так все ясно.