Затем происходит загаданное.
***
–Главное, не смотреть ей в лицо напрямую, – учит Афина. – Поняли?
Сёстры несчастной Медузы, кивают, покорные. Но они не отказываются от сестры, как боялась Медуза, когда кричала, истерила и била посуду в собственном доме, осознав, вочто она превратилась.
Афина даёт им зеркало и отворачивается сама. Ей не будет вреда от взгляда Медузы, но смотреть на неё она не станет – тошно!
А сёстры поднимают зеркало так, чтобы увидеть комнату за своими спинами и…девушку. Молодую, красивую когда-то девушку, ставшую ныне воплощением ночного ужаса. Её волосы стали чёрными ядовитыми змеями, которые беспрерывно копошатся и ползают друг по дружке, шипят, а лицо! Весь Олимп не видел никогда такого ужасного лица, таких извращённых черт, таких кривых и таких уродливых.
То, что было симпатично и красиво – пало. Осталось уродство.
Медуза плачет. Она видит себя в том же зеркале и не понимает, почему оно не треснет вместе со всем миром, не провалится в Тартар! Разве это жизнь? Разве это на что-то, кроме пытки похоже?
–Ох…– выдыхают сёстры, пронзённые ужасом и жалостью. И жалость куда больнее. Жалость ранит.
Медуза плачет, и уродливые кровавые слёзы текут из её изъеденных страданием глаз. Одна из змей-локонов услужливо слизывает с её лица эти слёзы. Медузе мерзко от шершавого языка, от холодных тел других тел и от ощущения постоянного копошения на собственной голове, но что она может теперь?
–Не смотрите…– напоминает Афина, – взгляд на неё обращает людей в камень!
Сёстры не убирают зеркало, наблюдают за змеями, за кровавыми слёзами. Их собственные слёзы капают туда же, на зеркало – прозрачные и чистые.
–Нет! – вскрикивает одна, отшвыривает зеркало, и, не глядя ни на Афину, ни на Медузу, выбегает из комнаты. За нею вылетает и вторая. Афина только качает головой.
–Я убожество…– шипит Медуза, сползая по стене, и змеи услужливо свиваются и развиваются кольцами на её голове. – Даже они…
Она понимала, что чудовище. Понимала, что, быть может, это заслуженно, и что никто не обязан терпеть её облик. Но почему-то надеялась на то, что хотя бы её дорогие и любимые сёстры не сбегут от неё так!
Наивная Медуза! Жалкая Медуза! Уродливая навсегда Медуза!
–Они не сбегают, – хриплым от волнения голосом сообщает Афина и Медуза поднимает голову. – Афина указывает в окно – там две прекрасные девушки на все лады бранят небо, дожидаясь лишь одной участи – стать чудовищем.
Чтобы быть наравне.
–Нет…– Медуза пугается, бросается следом и сталкивается лицом к лицу с невовремя вышедшей служанкой. Так каменеет на глазах, каменеет мгновенно и как-то стыдливо, прикрывая лицо.
Медуза замирает, оборачивается на Афину, но её уже нет в комнате.
***
–Если бы я был там, я бы тебя поддержал! – Арес – один из сыновей Зевса, ненавидимый всем Олимпом – это не самая благостная компания, но Афине всё равно. Она ищет хоть какого-то тепла и понимания, настоящего, а не раболепного, и потому приходит к нему. – Это же непостижимо! Посейдон… вот мерзавец!
–Он бог, – смеётся Афина, – ему можно. Ему всё можно.
Арес смотрит на неё внимательно:
–И что с девушкой?
–Жива, – отзывается Афина и признаёт: – но я предпочла бы смерть.
Арес молчит, ожидая подробностей и Афине приходится быть честной. Очень сухо она рассказывает про волосы-змеи и про уродство лица. Арес остаётся тих и вежлив до самого конца её рассказа, даже не перебивает. Лишь когда она заканчивает, спрашивает:
–Так и кончилось?
–Да, – Афина кивает. – И сёстры её… выпросили. Теперь три чудовища. А всё из-за моего дяди.
В эту минуту Афина забывает, что Арес ей тоже брат, и что Посейдон ему тоже дядя. Арес привык к пренебрежениям, и потому лишь краткая тень ложится на его лицо, но он тут же светлеет:
–Зевса можно понять.
–Конечно! – Афина сама полна яда не меньше змей Медузы, – можно! Всех можно! Все боги!
–Я тоже бог, – бросает Арес очень невинную фразу, но Афина угадывает контекст и замирает, не веря.
Афина смотрит на брата очень широко и изумлённо, словно вообще впервые его видит. Арес хранит покой, не выдаёт никакого волнения, и не продолжает, позволяет ей догадываться и размышлять.
–Не может быть…– шепчет Афина, – это же…это!
Она не произносит «измена» – страх душит её не хуже железной руки отца.
–Нельзя, – беспомощно заканчивает почитаемая народом воительница, которая ничем не отличается сейчас от девчонки, которых на этой земле в избытке. Такая же растерянная, такая же напуганная.