Он перевёл дыхание. Пальцы, сжимавшие очки, побелели.
— Долголетие, герр гауптштурмфюрер, это не просто продление жизни на пять или десять лет. Turritopsis не стареет. Она обращает процесс вспять. Если мы доведём исследования до конца, мы дадим германскому народу то, что не удавалось ни одной цивилизации за всю историю человечества. Мы остановим биологические часы. Руководство Рейха, лучшие умы нации, лучшие воины, они будут жить столько, сколько потребуется. Не годы, не десятилетия. Вы понимаете, что это означает? Это означает Тысячелетний Рейх в буквальном смысле слова. Не метафора, не лозунг на плакате. Реальность.
Он замолчал. Дыхание его было частым, прерывистым, как после бега. В лаборатории стояла тишина, нарушаемая только тихим бульканьем воды в аквариумных фильтрах и далёким гудением вентиляции.
Лотта стояла в стороне, у рабочего стола, скрестив руки на груди. Выражение её лица не оставляло сомнений в том, что она думает о каждом слове профессора.
Ренке выдержал паузу. Потом произнёс негромко, без выражения, как человек, констатирующий температуру воздуха.
— Ваш кролик не ест девятые сутки, профессор. Ваш рыбак из Бергена покрылся слизью и перестал говорить на седьмой день. А женщина по имени Сигрид чувствует, как что-то ползёт у неё внутри. Это и есть ваш щит для Рейха?
Остерман моргнул, а потом надел очки, которые всё это время держал в руке, и молча прошёл к своему рабочему столу.
***
К полудню Ренке объявил, что хочет осмотреть нижнюю пещеру, место добычи исходного биоматериала.
Спуск занял двадцать минут. Узкий проход, прорубленный в скале, вёл почти вертикально вниз, переходя местами в металлические лестницы с решётчатыми ступенями, мокрыми и скользкими. Воздух менялся с каждым метром. Он становился тяжелее, солонее, насыщеннее тем самым сладковатым, органическим запахом, который наверху чувствовался лишь намёком. С Ренке спустился только Остерман. Маттес отказался, сославшись на ушибленное колено. Лотта осталась в лаборатории.
Пещера открылась внезапно, как зал за дверью. Луч фонаря упёрся в каменный свод, покрытый наростами, похожими на оплывшие сосульки, и соскользнул вниз, к поверхности воды. Подземное озеро, или, точнее, затопленная морской водой полость в скале. Площадь, на глаз, метров пятьдесят на тридцать. Вода чёрная, неподвижная, густая. И в ней, под поверхностью, на глубине, которую невозможно определить в темноте, мерцали огни.
Не отражённый свет фонарей. Собственное свечение. Десятки, может сотни, слабых голубоватых точек, которые медленно перемещались в глубине, как звёзды на ночном небе, если бы небо оказалось жидким и перевёрнутым.
— Колония, — встал рядом Остерман, и его лицо, освещённое снизу отблесками от воды, выглядело неузнаваемым. — Мы до сих пор не установили её границ. Водолазы погружались на тридцать метров, дальше пещера сужается и уходит, по-видимому, в открытое море. Медузы, изоподы, полихеты и несколько видов, которых мы вообще не можем отнести ни к одному известному типу. Это замкнутая экосистема, существующая здесь, возможно, тысячелетия. Изолированная от остального океана. Эволюционировавшая в полной темноте.
— И вы черпаете из неё сырьё.
— Водолазы собирают образцы ежедневно. Ткани медуз, слизь со стенок, фрагменты придонных организмов. Всё это обрабатывается в лаборатории. Выход концентрата невелик, около пяти кубических сантиметров из ста килограммов сырой биомассы. Но качество… Ренке почти не слушал. Он смотрел на воду.
На поверхности, у самого берега, в полосе света от его фонаря, что-то шевельнулось. Медленное, плавное движение, как если бы кто-то протянул руку под водой и убрал её. Круги разошлись по маслянистой глади. И вместе с ними пришёл запах, густой, тёплый, почти осязаемый. Запах живого нутра.
Одна из светящихся точек поднялась из глубины и остановилась прямо под поверхностью. Стало видно, что это не точка, а силуэт, размытый водой, но различимый. Купол медузы, крупный, сантиметров пятьдесят в диаметре, с длинными щупальцами, уходящими вниз. Тело медузы пульсировало, и свечение его менялось в ритме, который Ренке уже слышал ночью через перекрытия. Тот же медленный, ровный ритм. Как сердцебиение.
— Они нас чувствуют, — проговорил он.