— Да, — ответил Остерман, и в его голосе послышалось что-то, напоминающее нежность. – Видимо, так и есть.
Они стояли на каменном уступе над водой, и Остерман рассказывал о первом погружении, о водолазе по фамилии Крюгер, который поднялся на поверхность белый, как мел, и три дня не мог говорить связно. О том, как медузы приближались к водолазам и зависали вокруг, светясь, пульсируя, будто изучая пришельцев. О том, как одна из них коснулась щупальцем голой руки техника, который менял шланг, и техник не убрал руку, а замер и смотрел, как на тыльной стороне ладони разгладились мелкие шрамы и трещины от работы с реактивами.
— Он потом две недели смотрел на свою руку, — проговорил Остерман. — Показывал всем. Гладкая, розовая, как у ребёнка. Он сказал, что впервые за десять лет рука не болит. Потом он попросил разрешения спуститься снова. Я разрешил. Он опустил обе руки в воду и держал их так четыре минуты. Все мозоли сошли. Кожа стала мягкой.
— И что дальше?
— Хм. Ногти начали слоиться на третий день. А на пятый он проснулся и не смог согнуть пальцы. Суставы затвердели. Мы сделали рентген. Хрящевая ткань замещалась чем-то, по плотности похожим на коралл.
— Где он сейчас? — спросил Ренке.
— В Тромсё. В госпитале. Списан по инвалидности. Руки ампутированы по запястья.
Остерман произнёс это так спокойно, что Ренке на мгновение подумал, что ослышался. Потом понял, что не ослышался.
Они поднялись обратно молча.
***
Катастрофа случилась в четыре часа пополудни. К этому моменту Ренке уже составил для себя полную картину. Он знал расположение всех секторов. Знал, где находятся запасы концентрата в криогенном хранилище при температуре минус двадцать. Знал, что аварийная система блокировки секторов работает от механических затворов, не зависящих от электричества. Знал, что главный энергетический щит расположен на среднем уровне, в конце коридора, за незапертой решёткой. Знал, что канистры с этиловым спиртом и ацетоном для промывки оборудования хранятся в чулане рядом с лабораторией, восемь канистр по двадцать литров. Знал, что персонал объекта составляет двадцать три человека, включая охрану, техников и водолазов, и что шестеро из них в данный момент находятся на верхнем уровне.
Он знал всё, что ему требовалось знать. И все эти данные в скором времени должны были улететь наверх. Собственно, именно для этого Ренке сюда и прибыл. Увидеть то, что недоступно, а потом доложить, составить отчёт.
Ренке обнаружил неожиданность, спустившись в лабораторию после обеда. Сама лаборатория была пуста, если не считать Лотты, которая стояла у входа в сектор F с таким выражением лица, с каким стоят у закрытых дверей люди, слышащие за ними что-то, чего не хотят слышать.
— Он внизу, — сказала она. — С Маттесом. Они спустились двадцать минут назад. Остерман нёс шприцы и ампулу. Я пыталась его остановить. Он сказал мне, что если я не отойду от двери, он вызовет охрану и запрёт меня в одной из камер.
— Он так сказал?
— Именно так. Дословно.
Ренке не стал задавать больше вопросов. Он прошёл мимо неё, открыл дверь в сектор F и начал спускаться. Лотта поспешила за ним.
Они нашли Остермана в камере F-1. Дверь была распахнута. Маттес стоял в коридоре, привалившись к стене, и лицо его имело тот характерный серо-зелёный оттенок, какой бывает у людей, близких к обмороку. Он держал в руках пустую ампулу и смотрел на неё, как на гранату с выдернутой чекой.
Профессор стоял над Хальвданом. Один шприц, «Рекорд» на двадцать кубиков, был уже пуст и лежал на полу у ног профессора. Второй он держал в правой руке, и игла его была погружена в бедро Хальвдана. Тело норвежца ещё сохраняло человеческие очертания. Кожа, полупрозрачная и влажная, обтягивала различимые контуры мускулатуры и костей. Лицо, хотя и изменённое, оставалось лицом. Можно разобрать скулы, линию челюсти, впадины глазниц. Игла входила в ткань бедра, и ткань эта, хотя и странная, хотя и не совсем живая в привычном смысле, была ещё достаточно плотной, чтобы удержать иглу. Ещё не каша. Ещё не медуза. Ещё человек, пусть и на самом краю.
— Профессор, — потребовал Ренке. — Положите шприц и выйдите из камеры.
Остерман не двинулся. Большой палец его правой руки лежал на поршне, готовый надавить.
— Одну минуту, герр гауптштурмфюрер. Только одну.
Ренке шагнул к порогу камеры и указал рукой в сторону коридора, туда, где за стальной дверью камеры F-3 на полу лежала бесформенная студенистая масса.