— Вы хотите, чтобы немецкий солдат выглядел так? Полтора квадратных метра желе на бетонном полу, вот ваш неуязвимый воин?
Остерман побледнел, но палец с поршня не убрал.
— F-3 получил пятикратную дозу, — быстро заговорил он. — Грубая ошибка калибровки, я признаю. Но Хальвдан готов. Четырнадцать суток адаптации. Его ткани приняли препарат. Без дальнейших экспериментов мы никогда не узнаем, где проходит граница между распадом и завершённым метаморфозом. Мне нужны данные. Закройте проект сейчас, и всё, чему мы научились, умрёт.
— Положите шприц. Это приказ.
Профессор посмотрел вниз, на тело Хальвдана, и на его лице появилось выражение, в котором смешались упрямство и какая-то болезненная нежность.
— Я вам сейчас всё докажу, — прошептал он. — Вы увидите всё собственными глазами.
Поршень шприца пошёл вниз. Неразбавленный концентрат вошёл в тело Хальвдана. Первые три секунды ничего не происходило.
На четвёртой тело вздрогнуло. Не конвульсия, не рефлекс, а волна, прокатившаяся от бедра к голове и обратно, как рябь по поверхности пруда. Нити слизи, покрывавшие стены и потолок камеры, натянулись до звона. Свечение, прежде слабое и ровное, резко усилилось, стало пульсирующим, ярким, и камера наполнилась голубоватым мерцанием, от которого на стенах заплясали мокрые тени.
Остерман отступил на шаг, прижимая использованный шприц к груди. На его лице играло выражение экстатического ожидания.
Тело на койке начало менять форму. Контуры растворялись, как сахар в горячем чае. Конечности теряли длину, втягивались в корпус, который одновременно расплывался вширь, заливая собой койку, стекая с её краёв на пол. Голова, последнее, что сохраняло хоть какую-то человеческую форму, медленно оплыла, превращаясь в неровный бугор на поверхности расширяющейся массы. Глаза исчезли. Рот исчез. Остались только складки, впадины и гребни на поверхности студенистого тела, которое всё росло, всё наполнялось светом, всё увереннее занимало пространство камеры.
— Вы знаете, — начал профессор. – Ведь из этого может получиться отличное оружие. Только представьте на секунду, как наши войска, изменённые, смогут в морях и океанах иметь превосходство над врагом. Им не нужен кислород. Им не нужны корабли. Они будут вполне самостоятельными, автономными. Это будет новая раса. Подводная раса…
И тогда масса издала звук. Не крик. Не стон. Низкий, вибрирующий гул, идущий, казалось, не от неё, а сквозь неё, из-под пола, из стен, из толщи скалы. Тот самый звук, который Ренке слышал ночью. Пульсация. Сердцебиение пещеры.
Нити слизи, покрывавшие стены камеры, задрожали и начали удлиняться. Они потянулись к двери. К порогу. К коридору.
— Вы видите? — выдохнул Остерман. — Он выходит за пределы индивидуального тела! Он расширяет свою сеть! Это не организм, это колония! Единый, распределённый… Одна из нитей коснулась его ботинка. Мягко, почти ласково, обвила носок и двинулась вверх, к голенищу.
Остерман посмотрел вниз. Его лицо не изменилось. Он всё ещё улыбался. Потом нить рывком затянулась. Ботинок лопнул по шву. Нить прошла через кожу обуви, через носок, через кожу ноги, мгновенно и беззвучно, как раскалённая проволока через масло. Кровь хлынула на бетон, яркая, красная, живая, и на мгновение казалось, что это единственное настоящее в этой камере, единственное, что ещё принадлежит обычному миру. Остерман открыл рот, и улыбка ещё держалась на его губах, когда крик наконец вырвался наружу.
Крик был высокий, срывающийся, совсем не похожий на голос учёного, читавшего лекции в кильских аудиториях. Это был крик животного, пойманного в капкан.
Вторая нить. Третья. Четвёртая. Они летели к нему со стен, с потолка, из массы на полу. Каждая впивалась в плоть и тянула, тянула к центру, к пульсирующей, светящейся субстанции, которая уже залила половину камеры и подбиралась к порогу.
Остерман упал на одно колено. Его халат пропитался кровью и слизью. Очки слетели и хрустнули под ним. Он уже не кричал, а выдавливал из себя короткие, хриплые звуки, похожие на лай. Нити оплели его ногу до бедра, и нога, на глазах Ренке и Лотты и Маттеса, который всё ещё стоял в коридоре и смотрел, не в силах отвернуться, нога начала менять цвет. Из красного в розовое, из розового в белёсое, из белёсого в ту самую полупрозрачность, которую они видели у Хальвдана. Плоть размягчалась. Контуры ботинка расплылись, слились с ногой, и невозможно стало понять, где кончается обувь и начинается тело.