Остерман поднял руку, свободную от нитей, и протянул её к двери. Пальцы его тряслись. Рот открылся, и из него вышло слово, одно-единственное слово, совсем тихое.
— Hilfe.
Помощь.
Ренке действовал.
Он шагнул к двери и навалился на неё плечом. Нити слизи, протянувшиеся через порог, натянулись. Одна из них хлестнула его по запястью, обжигая через рукав мундира. Боль была резкой, похожей на прикосновение раскалённого металла. Он не остановился. Дверь пошла. Нити лопнули с мокрым треском, разбрызгивая прозрачную жидкость. Засов встал на место.
Из-за двери донёсся последний звук Остермана. Не крик, не слово. Влажное, глубокое бульканье, как будто кто-то захлёбывался в жидкости, которая поднималась снизу, изнутри, заполняя горло, лёгкие, рот. Потом бульканье смолкло. Остался только гул. Низкий, ровный, нарастающий.
Маттес сидел на полу коридора, обхватив голову руками. Пустая ампула валялась рядом, и он раскачивался, как Сигрид за стеной, в том же монотонном, безостановочном ритме. Из его рта вырывались обрывки слов, бессвязных, повторяющихся.
— Он сам, он сам вошёл, я говорил, я говорил ему, не надо… Лотта стояла на лестнице, ведущей наверх. Лицо её, и без того бледное, стало совсем белым. Руки повисли вдоль тела. Но глаза оставались сухими, сосредоточенными, как у человека, который уже отплакал всё заранее.
— Наверх, — приказал Ренке. — Оба. Немедленно.
Он наклонился к Маттесу, взял его за грудки и рывком поставил на ноги. Молодой человек пошатнулся, но устоял. Глаза его, красные, мокрые, бегали по сторонам.
— Он жив? — спросил Маттес. — Профессор, он ещё… — Идите, — подтолкнул Ренке.
Они поднялись. Маттес шёл впереди, цепляясь за перила обеими руками. Лотта за ним. Ренке замыкал.
На полпути он остановился и прислушался. Снизу, из-за стальной двери сектора F, сквозь толщу камня, шёл звук. Не бульканье, не гул, а что-то новое, тихое, скрежещущее, как будто масса внутри камеры искала выход и пробовала стены на прочность. Щупала петли двери. Текла по трещинам в бетоне.
Он повернулся и пошёл наверх, утерев краем рукава выступивший на лбу холодный пот. Перед глазами всё ещё стояла та ужасная картина с профессором. Всё казалось каким-то безумием, ночным кошмаром.
На площадке между уровнями Маттес остановился, тяжело дыша. Он упёрся руками в колени и стоял так несколько секунд, глядя в пол. Потом выпрямился, обернулся к Ренке, и лицо его, серо-зелёное, мокрое от пота, исказилось выражением, в котором мешались ужас и какая-то жалкая, детская надежда.
— Может быть, дверь удержит, — предположил он. — Может быть, она не выберется. Сталь ведь. Сталь толщиной в два сантиметра. Она не растворит сталь, правда? Она же органическая, она не может… — Маттес, — перебил Ренке. — Идите.
Тот сглотнул, кивнул и полез дальше. Перила под его ладонями скрипели.
Они вышли на средний уровень. Ренке закрыл за собой дверь на лестницу и задвинул засов. Потом прислушался. Несколько секунд стояла тишина, нарушаемая только дыханием трёх человек и далёким гудением вентиляции. Потом снизу донёсся звук. Мягкий, влажный, похожий на то, как медленно отдирают пластырь от кожи. И снова тишина.
— Идём дальше. Не задерживаемся.
Они пошли по коридору среднего уровня к лаборатории. Маттес шёл первым, почти бежал. Ренке заметил, что молодой человек то и дело оглядывается на вентиляционные решётки, тёмные прямоугольники на стенах через каждые десять метров. Из одной из них, третьей по счёту, на бетон натекла тонкая полоска чего-то влажного, поблёскивающего в жёлтом свете ламп. Просто конденсат. Или не просто.
Старший помощник увидел эту полоску и остановился так резко, что Лотта едва не налетела на него.
— Это конденсат, — пробормотал он. — Это конденсат, правда? Здесь сырость, влага собирается на металле, стекает вниз. Это нормально. Это всегда так было.
Никто ему не ответил.
Они дошли до двери лаборатории. Ренке открыл её, пропустил Лотту и Маттеса внутрь. Потом вошёл сам, закрыл дверь и повернул защёлку.
Лаборатория выглядела так, как они её оставили. Аквариумы светились вдоль дальней стены. Медузы пульсировали в своём ленивом ритме. Химера в третьем аквариуме прижалась к стеклу и замерла, расплющив свою бесформенную тушу так, что стали видны внутренние структуры, какие-то тёмные узлы и нити, просвечивающие сквозь студенистое тело.
Маттес прошёл к рабочему столу и сел, положив ладони на столешницу. Руки его тряслись, и он сильнее прижал их к дереву, пытаясь унять дрожь. И тогда они услышали.