Сначала тонкий, еле различимый звук, похожий на то, как ногтем ведут по мокрому стеклу. Он шёл откуда-то из-за двери, из коридора. Потом звук размножился, стал множественным, словно по ту сторону двери десяток пальцев одновременно скребли по металлу и бетону. Потом к скрежету добавилось влажное шлёпанье, мерное, ритмичное, как шаги босых ног по мокрому полу.
Молодой человек медленно поднял голову и посмотрел на дверь.
— Что это?
Из-под двери, из щели между нижним краем и порогом, шириной не больше четырёх миллиметров, выползала слизь. Серо-голубая, с тем самым перламутровым мерцанием. Она текла по бетону тонким языком, расширяясь веером, как пролитая вода. Но вода течёт по законам гравитации, заполняя низины и углубления. Эта субстанция двигалась иначе. Она ползла целенаправленно. Язык слизи дополз до ножки ближайшего стола, обтёк её и двинулся дальше, к центру помещения. И по мере того как масса прибывала, из неё начали подниматься отростки.
Первый вырос прямо из края слизистого языка, поднявшись вертикально сантиметров на двадцать, тонкий, как карандаш, сужающийся к концу. Он покачивался из стороны в сторону, как слепой червь, ощупывающий воздух. Потом вытянулся ещё на десять сантиметров и изогнулся в сторону Маттеса, словно почуял его.
Второй отросток. Третий. Они поднимались из расширяющейся лужи, как стебли из болота, каждый толщиной в палец, влажный, полупрозрачный, с голубоватым свечением, проступающим изнутри. Они вытягивались, утолщались, разветвлялись на концах, превращаясь в подобие щупалец с плоскими, присоскообразными окончаниями.
— Боже мой, — прошептал Маттес.
Молодой человек не двигался. Он сидел за столом, вцепившись в столешницу, и с ужасом смотрел, как из-под двери прибывает масса, как щупальца множатся и растут. Четыре. Пять. Семь.
Слизь текла быстрее. Щель под дверью была узкой, но субстанция продавливалась сквозь неё, как паста из тюбика, уплощаясь до толщины бумажного листа и тут же восстанавливая объём по другую сторону. Одновременно в левом верхнем углу двери, там, где дверное полотно неплотно прилегало к раме, появилась ещё одна точка проникновения. Тонкая нить слизи просочилась сквозь зазор, повисла в воздухе, качнулась и начала утолщаться, наливаясь массой, которая поступала снаружи. Из нити выросло щупальце, длинное, плоское, похожее на ленту, и поплыло по воздуху к потолку, цепляясь за бетон присосками.
Маттес встал. Стул за ним опрокинулся с грохотом. Он попятился к дальней стене, к аквариумам, не отрывая взгляда от двери. Щупальца тянулись к нему. Не все, а только три из них. Те, что были ближе. Они вытягивались, удлиняясь на глазах, и кончики их подрагивали, как кончики пальцев незрячего, читающего по Брайлю.
— Не двигайтесь! — крикнул Ренке. — Маттес, стойте на месте!
Но Маттес не слышал. Или слышал, но не мог подчинить себе тело, которое уже действовало само, на чистом, неуправляемом ужасе. Он бросился вправо, к боковому проходу между столами, и его рукав задел одно из щупалец.
Контакт длился долю секунды. Щупальце обвило его запястье мгновенно, как захлопнувшийся капкан, мягко, плотно, с влажным чмокающим звуком. Старший помощник закричал и дёрнул руку. Щупальце не отпустило. Оно сжалось, и сквозь рукав халата проступило мокрое бурое пятно. Под тканью, на коже, субстанция уже впитывалась, проникая через поры, через микротрещины, через всё, что отделяло живую плоть от неживой.
Второе щупальце метнулось к его шее. Третье обвило щиколотку. Маттес упал на колени, крича, рыча, мотая головой. Он пытался сорвать с запястья слизистый жгут свободной рукой, но пальцы его проходили сквозь щупальце, как сквозь густой кисель, и тут же увязали. Субстанция текла по его руке вверх, к локтю, к плечу, обволакивая, просачиваясь под ткань, прилипая к плоти. Там, где она касалась тела, кожа мгновенно бледнела, теряя цвет, становясь восковой, полупрозрачной.
Ренке шагнул к нему и остановился. Расстояние между ним и Маттесом составляло не больше трёх метров, но пространство между ними было перечёркнуто пятью, нет, уже семью щупальцами, которые росли из расширяющейся массы на полу. Прикоснуться к Маттесу означало коснуться субстанции. Он видел, что произошло с Остерманом. Он видел, что происходит сейчас. Он знал, что ничего нельзя сделать голыми руками. А оружия у него не имелось при себе. Да и многоли толку было бы от него?