Лотта стояла за его спиной. Она не кричала. Она прижала обе ладони к лицу и смотрела с ужасом сквозь растопыренные пальцы, как смотрят дети на то, от чего невозможно отвести глаз, хотя каждая клетка мозга приказывает отвернуться. Её тело окаменело, ноги приросли к полу, и только мелкая дрожь, проходившая по плечам, выдавала, что она ещё жива, ещё здесь, ещё не провалилась в спасительное беспамятство.
Маттес уже не кричал. Он издавал короткие, хлюпающие звуки, как захлёбывающийся. Щупальца оплели его до пояса. Лицо его, единственное, что оставалось свободным, было обращено к Ренке, и в глазах молодого человека, широко распахнутых, налитых красным от лопнувших капилляров, стояло выражение, которое Ренке видел прежде только один раз в жизни, у раненого разведчика в Финляндии, когда тот понял, что помощь не придёт.
— Помогите, — выдавил молодой человек.
Голос его был сдавленным, мокрым, словно горло уже заполнялось чем-то изнутри.
— Ради бога, помогите.
Ренке схватил Лотту за плечи. Она не шевельнулась. Он развернул её к себе, и её глаза, расширенные, незрячие, смотрели сквозь него на то, что происходило за его спиной. Он взял её лицо в ладони, жёстко, больно.
— Лотта. Смотрите на меня. На меня.
Она моргнула. Зрачки сфокусировались.
— Бежим, — приказал он.
Она не ответила, но ноги её подчинились, когда он потянул её за руку. Они бросились к запасному выходу в дальнем конце лаборатории, узкой двери, ведущей в технический коридор. Ренке толкнул дверь плечом. За ней был тёмный, узкий проход, пахнущий сыростью и машинным маслом. За их спинами щупальца разворачивались.
Мужчина обернулся на бегу. Масса на полу лаборатории выросла вчетверо. Она текла от двери широким языком, занимая уже треть помещения, обтекая ножки столов, опрокидывая стулья. Из неё поднимались щупальца. Не семь и не десять. Больше. Гораздо больше. Они росли, как побеги бамбука в ускоренной съёмке, вытягиваясь к потолку, расползаясь по стенам, цепляясь за трубы и кабели. Одно из щупалец добралось до аквариума с медузами, обвило его стальную раму и сжало. Стекло лопнуло с оглушительным хлопком, а вода хлынула на пол, и медузы, те самые пульсирующие купола с длинными щупальцами, шлёпнулись в разлившуюся массу. Она приняла их мгновенно, впитала, и свечение на мгновение стало ярче, словно масса получила подпитку.
Маттеса уже не было видно. На том месте, где он стоял, поднимался бугор, покрытый складками и впадинами, ещё отдалённо напоминающий человеческую фигуру, но уже оплывший, потерявший очертания. Из бугра торчала рука, одна, правая, с растопыренными пальцами, побелевшими, как алебастр. Пальцы сжались в кулак, разжались, сжались снова и замерли.
Ренке захлопнул дверь технического коридора. Здесь не было засова. Лишь только ручка. Он схватил стоявший у стены обрезок стальной трубы и заклинил его между ручкой и стеной. Не остановит, но задержит.
Они бежали по техническому коридору к аварийной лестнице. Лотта следовала молча. Её обувь стучала по решётчатому настилу, дыхание вырывалось короткими рваными толчками. Ренке держал её за руку и не отпускал.
Позади, из-за заклиненной двери, раздался тупой удар. Потом ещё один. Потом протяжный скрежет, похожий на звук ногтей по школьной доске, только громче, ниже, с вибрацией, которая отдавалась в стенах коридора.
На лестнице они столкнулись с двумя техниками, бежавшими сверху. Один из них, пожилой мужчина в промасленном комбинезоне, крикнул что-то, но Ренке не разобрал слов. Он махнул рукой вверх, к выходу.
— Эвакуация! Все наверх! Бегом!
Они выбежали на поверхность через главный вход, через ту самую шлюзовую камеру с пневматической дверью. Октябрьский воздух ударил в лицо, сырой, солёный, ледяной. Ренке втянул его в лёгкие и на секунду остановился, удерживая Лотту, которая пошатнулась на мокром бетоне причала. Перед ними лежал фьорд, серый, неподвижный, безразличный. Катер покачивался у кнехта.
За спиной, из вентиляционных шахт, пробитых в скале, начало подниматься что-то. Сначала показалось, что это дым, тонкая серая струйка, вьющаяся из квадратного отверстия в граните. Но дым не ведёт себя так. Дым не разделяется на отдельные жгуты. Дым не ощупывает край шахты плоскими, присоскообразными окончаниями. Из вентиляционных шахт лезли щупальца.
Они выползали медленно, осторожно, как пальцы из-под одеяла, выдвигаясь на десять, двадцать, пятьдесят сантиметров, покачиваясь на ветру, который, казалось, не мог решить, пугают они его или нет. Первое щупальце вытянулось на метр, качнулось, развернулось веером на конце и легло на поверхность скалы. Присоски впились в гранит.