Лотта сидела на скамье, уронив голову на руки. Плечи её не вздрагивали, она не плакала, но всё её тело, маленькое, худое, в грязном халате, выражало такую степень опустошения, что смотреть на неё было физически тяжело. Ренке неловко положил ладонь ей на плечо. Она не подняла головы.
Через несколько секунд её рука поднялась и легла поверх его ладони. Они просидели так с минуту, молча, пока катер мерно бил по волнам.
Один из техников, пожилой мужчина в промасленном комбинезоне, тот самый, что первым перевалился через борт на причале, сидел на корточках у борта и блевал в воду. Между спазмами он бормотал имя, одно и то же, снова и снова. «Функе. Функе. Карл Функе.» Техник с обожжёнными кислотой руками, молчаливый, мёртвый на лестничной площадке, был его напарником и лучшим другом.
Лотта придвинулась к Ренке. Лицо было покрыто копотью, и сквозь копоть проступала бледность, нехорошая, зеленоватая.
— Маттес просил нас о помощи, — вдруг произнесла она.
Ренке молчал.
— Он был трус, — продолжила Лотта.
Голос её звучал ровно, без злости, без горечи, как медицинское заключение.
— Всё время трясся, потел, оглядывался. Боялся Остермана, боялся субстанции, боялся вас.
Она помолчала.
— В Тромсё будет комиссия. Расследование. Вопросы.
— Да, — ответил он.
— Что вы скажете?
— Правду. Профессор Остерман проводил несанкционированный эксперимент. Произошла утечка биоматериала. Возник пожар. Лаборатория уничтожена. Виновные мертвы. Проект «Медуза» закрыт.
— Это не вся правда.
Лотта подняла голову и посмотрела на удаляющуюся скалу. Дым над ней стал совсем жидким, последние клочья растворялись в низких облаках. Ничего не горело. Ничего не светилось. Только серый гранит, серая вода и серое небо.
— Герр гауптштурмфюрер, — произнесла она тихо.
Он обернулся.
— Да?
— Кто вы на самом деле, герр гауптштурмфюрер?
— Я уже отвечал. Инспектор Главного управления.
— Инспекторы не знают, где находится чулан с канистрами, до того как войдут в коридор. И где электрический щит. И как открываются вентиляционные клапаны.
Ренке смотрел на неё. Ветер с фьорда шевелил ей волосы, выбившиеся из узла, покрытые пеплом и сажей.
— Я тот, кто сжёг лабораторию, — ответил он. — Этого вполне достаточно.
Уголок его губ едва заметно дрогнул, и на мгновение женщина увидела в его лице что-то другое. Не инспектора и не офицера, а просто очень уставшего человека.
Лотта долго молчала. Потом кивнула, медленно, один раз, и отвернулась к воде.
Катер шёл к Тромсё. Ветер крепчал. На западе, за скалами, за облаками, за линией горизонта, которой не было видно, садилось солнце, невидимое, непроверяемое, принимаемое на веру. Как многое в этой войне. Как почти всё.
Они вышли из горловины фьорда на открытую воду. Скала уменьшилась, стала тёмным зубцом на фоне серого неба. Дым слился с облаками. Через десять минут ничто на поверхности моря не указывало на то, что в этих скалах когда-либо находилось что-то, кроме камня.
Ренке застегнул пуговицу мундира и провёл ладонью по волосам. Как бы случайно, он коснулся внутреннего кармана, проверяя, всё ли на месте, где находились копии исследований профессора, секретные данные, которые пойдут руководству. Лицо его снова приобрело то стёртое, бесстрастное выражение, с которым он тем утром ступил на мокрый причал. Гауптштурмфюрер СС Карл Ренке, инспектор Главного управления имперской безопасности, возвращался с задания.
А человек по имени Кирилл Андреевич Решетов, капитан Главного разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии, позывной «Грач», продолжал свою войну. Невидимую, беззвучную, не отмеченную ни на одной карте.
Катер шёл к Тромсё. Ветер стих. Море разгладилось. И только далеко позади, в чёрной глубине затопленной пещеры, куда не добрался огонь и куда не достанет ни одна бомба, продолжали мерцать слабые голубоватые огни. Они пульсировали в своём древнем, нечеловеческом ритме, терпеливо и безразлично ко всему, что происходило наверху. Они ждали.