— Это и есть основа проекта «Медуза», — снял очки Остерман, протёр их и водрузил обратно. — Регенеративный биоматериал. Мы выделили его из тканей глубоководных организмов, населяющих пещеру. Медузы рода Turritopsis, гигантские изоподы, несколько видов полихет с аномальными регенеративными свойствами. Путём ферментативного гидролиза и последующего центрифугирования мы получили концентрат, содержащий уникальный комплекс пептидов и мукополисахаридов. Они стимулируют клеточное деление с эффективностью, не имеющей аналогов в известной науке.
Он говорил теперь как лектор, как проповедник, и розовые пятна на его лбу потемнели от прилива крови.
— Turritopsis nutricula обладает способностью к трансдифференцировке клеток, — продолжал он. — По сути, она может обращать вспять процесс старения на клеточном уровне. Но дикие образцы слишком малы и нестабильны. Те формы, что мы обнаружили в пещере, значительно крупнее своих открытых родственников. И их регенеративный потенциал превосходит всё описанное в литературе. Мы научились экстрагировать активные компоненты, концентрировать их и создавать препарат, способный запускать регенерацию повреждённых тканей у млекопитающих.
— Покажите, — попросил Ренке.
Остерман кивнул Маттесу. Тот выкатил из-за ширмы заранее приготовленный проекционный аппарат и размотал экран. Замелькали чёрно-белые кадры, снятые на шестнадцатимиллиметровую плёнку.
Кролик, зафиксированный на операционном столе. Левый бок выбрит, на коже ровный надрез длиной сантиметров в семь, глубокий, с развёрнутыми краями, видна мускулатура. Рука в резиновой перчатке стеклянной палочкой наносит на рану мазь серо-голубоватого цвета. Камера фиксирует хронометр на стене.
Ренке смотрел.
Через четырнадцать минут, судя по хронометру, края раны начали сближаться. Не так, как заживает порез у человека, с медленным стягиванием грануляционной ткани, а иначе. Быстро, ровно, почти механически. Новая ткань нарастала, покрывая обнажённую мускулатуру гладким розоватым слоем, на котором через минуту появились белые волоски.
Следующий сюжет. Крыса с ампутированной задней правой лапой. Культя обработана препаратом, перевязана. Ускоренная съёмка, в углу кадра бежит счётчик часов. На шестом часе из культи проступило утолщение. На двенадцатом оно оформилось в подобие конечности, с различимыми фалангами. На восемнадцатом крыса осторожно ступала на новую лапу.
Плёнка кончилась, экран мигнул белым.
— Скорость регенерации зависит от концентрации препарата и площади поражения, — подала голос из-за рабочего стола молодая женщина, которую Ренке до этого момента не заметил.
Он повернулся.
Она сидела на высоком табурете перед микроскопом, скрытая оборудованием, и, очевидно, не прекращала работать даже во время демонстрации. Теперь она встала и подошла, вытирая руки куском марли. Лет двадцати пяти, невысокая, худощавая, с каштановыми волосами, стянутыми в тугой узел на затылке. Лицо узкое, с высокими скулами и чуть запавшими щеками. Под глазами тени от недосыпа. Халат на ней висел, как на вешалке, и из нагрудного кармана торчал карандаш.
— Лотта Мильх, — представил её Остерман. — Мой второй ассистент. Биохимик, специалист по гистологии. Фройляйн Мильх ведёт всю документацию по экспериментам.
Она протянула руку. Ренке пожал её. Пальцы у неё оказались жёсткими, с загрубевшими подушечками, с короткими, неровно обрезанными ногтями.
— Герр гауптштурмфюрер, — смотрела она на него прямо, без той суетливости, которая отличала Маттеса. — Если вас интересуют количественные данные, я могу предоставить журналы. Мы ведём учёт по каждому подопытному экземпляру.
Остерман сложил руки за спиной и качнулся на каблуках. На его лице мелькнуло выражение, какое бывает у лектора, которого перебил студент с задней парты.
— Обязательно, — ответил Ренке. — Но сперва я хотел бы услышать о побочных эффектах.
Короткая пауза. Остерман и Маттес переглянулись. Лотта не отвела взгляда от Ренке.
— Побочные эффекты есть, — ответила она ровным голосом. — И они существенны.