На четвёртые сутки он отказался от еды. На пятые попросил выключить свет. На шестые прекратил разговаривать. На седьмые из-под его ногтей начала выделяться прозрачная слизь, которая тонкими нитями тянулась к стенам и прилипала к ним, образуя паутинообразный узор.
— Остерман в восторге, — сказала Лотта, и в её голосе прозвучала ровная, контролируемая ненависть. — Он записывает наблюдения. Он говорит об «эволюционном скачке» и «расширении биологических границ». Он не видит в этих людях людей. Он видит в них материал.
— Что с остальными?
— Двое получили инъекции повышенной концентрации. Подкожно, в область живота. Один из них… Она замолчала и крепко зажмурилась, потом снова открыла глаза.
— Одна из женщин, которую звали Сигрид, через сутки после инъекции начала кричать. Не от боли, а от чего-то другого. Она говорила, что чувствует, как внутри неё что-то двигается. Что-то ползёт по её органам. Она говорила, что оно тёплое и мокрое и что оно её ищет. Потом она перестала кричать. Потом она перестала говорить. Потом у неё начали отслаиваться ногти и выпадать зубы.
Лотта замолчала. Руки на коленях мелко тряслись.
— Достаточно, — поднял руку Ренке.
Лотта посмотрела на него, и в её глазах он прочёл не мольбу, не истерику, а тот холодный, расчётливый, отчаянный взгляд, каким смотрит человек, у которого кончились все варианты, кроме одного.
— Герр гауптштурмфюрер, я понимаю, что вы здесь для оценки проекта. Я понимаю, что я маленький человек. Но этот проект нужно закрыть. Не потому что он аморален. Потому что он опасен. Препарат нестабилен. Остерман не контролирует процесс. Он не понимает, что запускает. Ни он, ни я, никто на этой планете пока не в состоянии предсказать, чем закончится воздействие на человеческий организм. Мы играем с чем-то, чего мы не знаем.
Мужчина молчал. Его лицо оставалось таким же, каким было четыре часа назад, когда он ступил на причал. Неподвижным, ровным, закрытым. Лотта не могла знать, что происходит внутри. Никто не мог.
— Я приму это к сведению, — медленно кивнул он наконец. — Завтра утром я осмотрю сектор F. Лично.
Лотта тоже кивнула, встала и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.
Ренке неспешно допил кофе. Поставил кружку на стол. И долго сидел неподвижно, слушая, как капает вода в коридоре.
***
Утро наступило без рассвета. В скале не различить дня и ночи, только часы на стене в коридоре показывали семь, и где-то наверху загрохотал дизельный генератор, набирая обороты для дневной смены.
Ренке вышел к завтраку в офицерскую столовую, крохотное помещение с тремя столами и грифельной доской, на которой кто-то написал мелом сегодняшнее меню. Овсяная каша, хлеб, маргарин, кофе. Он сел за крайний стол и ел медленно, тщательно пережёвывая безвкусную кашу. Ложка стучала о стенки жестяной миски в ровном ритме. За соседним столом сидел один из техников, молчаливый человек с явно обожжёнными кислотой руками, и пил кофе, уставившись в стену. Они не обменялись ни словом.
Остерман появился в восемь. Он выглядел возбуждённым. Лоб блестел от пота, хотя на нижних уровнях стояла устойчивая прохлада.
— Герр гауптштурмфюрер! — подсел он к столу, не спрашивая разрешения. — Я должен показать вам кое-что. Срочно.
— Что именно?
— Результаты ночных замеров. Биоактивность препарата в основном резервуаре возросла на сорок процентов за последние двенадцать часов. Спектрофотометрия показывает смещение пика поглощения в ультрафиолетовую область. Это может означать только одно. Вещество входит в фазу повышенной реактивности. Если мы сейчас проведём инъекцию повышенной концентрации, мы, возможно, увидим полную трансформацию. Полный переход!
— Переход куда? — спросил Ренке.
— В новую форму! — подался вперёд Остерман, и его глаза за стёклами очков казались увеличенными, как у насекомого. — Мы стоим на пороге, герр гауптштурмфюрер. Все промежуточные стадии, потеря пигментации, трансформация соединительной ткани, замещение клеточных мембран, это не деградация. Это метаморфоз. Как у личинки, которая превращается в бабочку. Мы должны дать процессу завершиться!