— Вы предлагаете ввести смертельную дозу препарата живому человеку. Я правильно понимаю?
— Я предлагаю довести эксперимент до логического конца, — выпрямился Остерман.
В его голосе зазвенела высокая, звонкая нота, которую Ренке слышал раньше у людей определённого типа. У фанатиков, у безумцев и у тех, кто перестал различать одних от других.
— Субъект уже не является человеком в традиционном понимании. Он находится в переходном состоянии. Отказать ему в завершении метаморфоза, всё равно что убить куколку, не дав ей раскрыть крылья.
— Нет.
Слово упало коротко и сухо.
— Герр гауптштурмфюрер… — Я сказал нет, профессор. До окончания инспекции никаких новых экспериментов. Это приказ.
Остерман замер. Его рот приоткрылся и закрылся. На шее, над воротником кителя, запульсировала жилка.
— Я подчиняюсь, — произнёс он наконец, и каждый слог давался ему с видимым усилием.
Ренке кивнул и вернулся к каше.
К десяти часам он спустился в лабораторию и потребовал продемонстрировать процедуру приготовления рабочего раствора из концентрата. Маттес, которому поручили демонстрацию, потел и нервничал. Его короткие пальцы в латексных перчатках дрожали, когда он извлекал из холодильного шкафа стеклянную ампулу с концентрированным препаратом.
— Разведение один к двадцати, — бормотал он, набирая раствор в градуированную пипетку. — Физиологический раствор хлорида натрия, девять десятых процента. Перемешивание на магнитной мешалке, три минуты при комнатной температуре… — Какова предельная концентрация, при которой зафиксировано контролируемое воздействие? — спросил Ренке.
— Один к десяти. При более высоких концентрациях начинается спонтанная агрегация пептидов, препарат теряет текучесть и… — И что?
— И ведёт себя непредсказуемо, — громко сглотнул молодой человек. — Профессор Остерман считает, что это не проблема, а свойство. Я не уверен.
— Температурная зависимость?
— При температуре ниже четырёх градусов Цельсия препарат переходит в инертное состояние. Кристаллизуется. При нагреве свыше тридцати семи реактивность резко возрастает. При температуре тела, тридцать шесть и шесть, он наиболее активен.
— Вот почему подопытные ищут холод, — сказала Лотта, появившаяся в лаборатории.
Она стояла у двери, прислонившись плечом к косяку.
— Их организм инстинктивно пытается замедлить процесс.
Остерман, не поворачиваясь, едва слышно цокнул языком, но на этот раз промолчал. А Маттес опустил глаза в пробирку.
Ренке смотрел на ампулу с концентратом. Вязкая жидкость слабо мерцала в стеклянном цилиндре. Казалось, что она реагирует на его взгляд, что мерцание чуть усилилось, стало ритмичнее, когда он наклонился ближе. Но это, разумеется, оптическая иллюзия. Преломление света в боросиликатном стекле при изменении угла наблюдения.
Разумеется.
Он выпрямился.
— Мне нужен доступ в сектор F. С вами, профессор.
Остерман, стоявший поодаль и делавший вид, что изучает записи в журнале, повернулся, не удивившись знанию о закрытом секторе. Только жилка на шее чуть дёрнулась и взгляд метнулся к помощнице. Он помолчал секунду, словно взвешивая, стоит ли изображать неведение, и быстро от этого отказался. Все равно он за завтраком проболтался, когда просил разрешения.
— Разумеется. Маттес, ключи.
Они спустились вчетвером. Остерман впереди, за ним Ренке, потом Лотта, замыкал Маттес, который на каждой третьей ступеньке оглядывался назад, словно ожидая, что за ним кто-то идёт. Лестничный марш вёл круто вниз. Ступени влажные, покрытые тонким слоем чего-то скользкого. Маттес один раз поскользнулся, схватился за перила и тихо выругался. Остерман даже не обернулся.
Лотта на одном из поворотов задела плечом Ренке в тесноте лестничного пролёта. Она коротко извинилась. Он кивнул, почти не глядя, но уловил запах карболки и чего-то цветочного, едва различимого, от её волос.
Нижний уровень. Коридор уже и ниже, чем наверху. Стены не бетонные, а частично скальные, грубо обтёсанные, с проступающими жилами кварца. Пол залит тонким слоем воды, сантиметра три, не больше, и вода эта странно поблёскивала в свете ламп. Не просто отражала свет, а словно содержала в себе собственное свечение, слабое, еле уловимое.
Остерман открыл дверь сектора F с привычной лёгкостью и вошёл в коридор как к себе домой. Он даже выпрямился, расправил плечи, как человек, входящий в любимый кабинет после долгой отлучки.