— Субъект F-1, Хальвдан, — остановился он у первой камеры и открыл глазок. — Четырнадцатые сутки. Прогресс стабилен.
Ренке заглянул.
Хальвдан лежал на койке на спине, вытянувшись во весь рост. Глаза открыты. Руки вдоль тела, ладонями вверх. Кожа на руках, шее и лице утратила цвет и фактуру живой ткани. Она стала гладкой, влажной, полупрозрачной, как кожица у пещерных протеев, слепых саламандр, живущих в подземных озёрах. Сквозь неё проступала сеть сосудов, но сосуды светились, очень тихо, очень слабо, тем же голубоватым мерцанием, что и субстанция в сосуде наверху. Из-под ногтей, как и описывала Лотта, тянулись нити слизи. Они покрыли стену у изголовья и часть потолка тонкой, почти невесомой сетью, похожей на паутину, но влажную и слегка пульсирующую.
Контуры его тела пока сохранялись. Можно было различить плечи, грудную клетку, руки и ноги. Человеческий силуэт, хотя уже изменённый, оплывший, как восковая фигура в нагретой комнате. Он ещё не был тем, во что мог превратиться. Ещё нет.
— Полная утрата кожного пигмента, — комментировал Остерман деловитым тоном. — Замещение дермальной ткани мезоглеальным аналогом. Обратите внимание на конечности, герр гауптштурмфюрер. Фаланги пальцев удлинились на тридцать, возможно, тридцать пять процентов. Межпальцевые перепонки формируются. Дыхание замедлено до четырёх вдохов в минуту, но кислородного голодания нет. Субъект перешёл на кожный газообмен, как у амфибии.
— Он вообще жив? — спросил Ренке.
— Он существует, — ответил Остерман, и в его голосе прозвучало удовлетворение.
— Это разные вещи, профессор.
— Это зависит от определения жизни.
Они перешли ко второй камере. Здесь Остерман впервые заколебался. Он открыл глазок, посмотрел и быстро закрыл его. Пальцы его, зажавшие заслонку, побелели в суставах.
— Субъект F-3. Двадцатые сутки. К сожалению, инъекция повышенной концентрации привела к дезорганизации.
— Откройте камеру, — приказал Ренке, после того, как также поглядел в глазок.
— Герр гауптштурмфюрер, я не рекомендовал бы… — Откройте.
Маттес, получив неохотный кивок от Остермана, дрожащими руками отодвинул засов. Дверь распахнулась.
Запах ударил первым. Не гниение, нет. Гниение имеет узнаваемый, пусть и отвратительный характер, распад белка, работа бактерий. А это пахло иначе. Сырой плотью, морской глубиной, чем-то живым и одновременно чуждым. Запах тёплой медузы, выброшенной на берег. Запах внутренностей существа.
То, что лежало на полу камеры, не имело формы. Масса площадью примерно в полтора квадратных метра, толщиной сантиметров в десять, студенистая, полупрозрачная, с голубоватым свечением, исходившим откуда-то из глубины. В ней угадывались вкрапления, более плотные структуры, когда-то являвшиеся костями, но теперь размягчённые, изогнутые, как если бы их извлекли из скелета и бросили в тёплый желатин. На поверхности массы медленно появлялись и исчезали пузырьки, каждый с тихим, едва слышным щелчком. В одном месте, ближе к центру, что-то ритмично сокращалось. Сердце? Фрагмент кишечника? Нечто, не имеющее названия в человеческой анатомии?
— Субъект получил пятикратную терапевтическую дозу, — сказал Остерман, и голос его звучал почти извиняющимся. — Морфологический распад оказался слишком быстрым. Скелетная система не выдержала. Но обратите внимание, масса жива. Она реагирует на свет, на вибрацию. Отдельные клеточные структуры сохраняют функциональность. Это не смерть. Это… — Это человек, которого вы превратили в слизь, — произнёс Ренке, сжав губы.
Остерман снял очки и принялся протирать их. Руки его тряслись. Не от страха и не от стыда. От возбуждения.
— Дозировка требует уточнения, — пробормотал он. — Если бы мне дали ещё два месяца и увеличили поставки исходного материала… — Остальные камеры, — перебил Ренке.
Третью камеру слева он осмотрел через глазок. Сигрид. Женщина сидела в углу, подтянув колени к груди, и раскачивалась. Тело изменилось. Плечи оплыли, стали покатыми. Руки от локтей до кистей покрывала прозрачная кожа. Пальцы удлинились, суставы размягчились, и кисти приобрели странную, текучую форму, словно костей в них стало меньше, а хрящей больше. На тыльной стороне ладоней проступили мелкие бугорки, из некоторых сочилась капля прозрачной жидкости. Лицо сохранило человеческие черты, но они словно оплыли, потеряли чёткость. Нос сгладился, губы утончились и побледнели. Глаза остались на месте, но белки их стали молочно-серыми, а зрачки превратились в узкие горизонтальные щели.