Она, видимо, почувствовала, что на неё смотрят. Рот её открылся. Из него вышел звук, шёпот, слабый, раздавленный, похожий на шелест мокрого песка. Ренке разобрал слова сквозь железную дверь.
—… kalt… det er så kaldt… Норвежский. «Холодно. Так холодно».
Ренке отступил от глазка.
В четвёртой и пятой камерах он обнаружил тела. Одно уже неподвижное, превратившееся в студенистую массу, покрывшую собой всю поверхность пола и частично стены. Другое ещё подающее признаки жизни, но настолько далёкое от человеческого облика, что определить пол или возраст не представлялось возможным. Оно лежало на боку, свернувшись, и из того, что когда-то было спиной, росли тонкие, полупрозрачные нити, тянувшиеся к потолку, как корни растения, перевёрнутого вверх ногами. Нити слабо подрагивали. Тело испускало тихий звук, непрерывный, монотонный, похожий на гудение провода на ветру.
Шестая камера пустовала. На полу остались пятна слизи и борозды, процарапанные ногтями. Борозды шли от койки к двери, параллельными полосами, как будто человек полз, цепляясь за бетон, и скрёб его, пока ногти не сломались. В нескольких бороздах Ренке заметил тёмные, засохшие вкрапления. Кровь и что-то другое, желтоватое, с перламутровым отливом, вместе с клочьями волос.
— Субъект F-6 скончался на девятые сутки, — пояснил Остерман, поймав его взгляд. — Отторжение. Организм не принял препарат. Массивное внутреннее кровотечение. Тело утилизировано.
— Как именно? — спросил Ренке.
Профессор замялся. Протёр очки. Потёр переносицу большим и указательным пальцами.
— Сброшено в пещерное озеро, — ответил он наконец. — Колония утилизирует органику.
— Закройте камеру, — приказал Ренке.
Мужчина постоял ещё секунду, глядя на окровавленные следы. Потом обернулся и встретил взгляд Лотты. Она стояла у стены, прижав кулак к губам. Ничего не нужно было говорить.
Они поднялись обратно. Маттес шёл последним, постоянно вытирая рот тыльной стороной ладони. На ступеньках он снова поскользнулся и на этот раз упал, ударившись коленом. Встал, выругался, пошёл дальше, прихрамывая. Никто не помог ему и не обернулся.
В лаборатории Остерман остановился у аквариума с медузами и стоял так с полминуты, глядя на пульсирующие купола за стеклом. Потом заговорил, не оборачиваясь, тихо, почти для себя.
— Вы думаете, что я чудовище, герр гауптштурмфюрер. Я вижу это по вашему лицу, хотя вы умеете его контролировать лучше большинства людей, которых я встречал. Вы видели камеры и вынесли приговор. Это естественно. Но позвольте вам кое-что сказать. Эти люди, там, внизу, они были приговорены к смерти. Они должны были сгнить в лагере от тифа, от голода, от пули в затылок. Я дал им шанс. Не на жизнь в прежнем понимании, нет. Но на существование. На продолжение. Turritopsis бессмертна. Она обращает старение вспять, она возвращается к стадии полипа и начинает заново. Снова и снова. То, что происходит с моими субъектами, это не гибель. Это начало нового цикла. Они не умирают. Они перестают быть людьми. Но они продолжают быть.
Он обернулся. На его лице не было безумия. Не было злобы. Было нечто, гораздо более пугающее. Искренность.
— Вы не видите разницы между существованием и жизнью, профессор, — сказал Ренке. — Это и делает вас опасным.
Остерман резко выпрямился. Лицо его потемнело, пигментные пятна на лбу налились кровью, превратившись в багровые острова на бледной коже.
— Опасным? — произнёс он это слово так, словно пробовал его на вкус и нашёл оскорбительным. — Вы говорите об опасности мне, человеку, который держит в руках будущее германского солдата? Представьте себе, герр гауптштурмфюрер. Представьте пехотинца, которому осколок снёс половину лица. Через двадцать минут после нанесения препарата он снова в строю. Челюсть восстановлена. Глаз на месте. Он видит, он дышит, он стреляет. Представьте танкиста, обгоревшего в машине до костей. Через час его кожа розовая, как у младенца. Через два он снова садится в танк.
Он шагнул ближе к Ренке, и стёкла его очков, которые он всё ещё держал в руке, блеснули в свете ламп.
— Это не просто регенерация, аэто щит для всего Рейха! Армия, которая не знает потерь от ранений. Солдаты, которые возвращаются из госпиталя не через месяцы, а через часы. Фюрер получит то, о чём мечтал каждый полководец в истории, почти неуязвимую армию. А вы стоите здесь и рассуждаете о разнице между существованием и жизнью, как университетский философ на семинаре.