В ходе всего этого обсуждения премьер-министр Ху сидел молча, наблюдая, куда склонятся аргументы, прежде чем принять решение и объявить о голосовании, исход которого, разумеется, был предрешён. Оставался лишь один вопрос, который следовало задать. Неудивительно, что этот вопрос озвучил Тан Деши, глава Министерства государственной безопасности:
— Луо, мой друг, как скоро следует принять решение, чтобы обеспечить успех?
Насколько легко можно остановить наступление, если этого потребуют обстоятельства?
— В идеале, решение о наступлении следует принять сегодня, чтобы мы могли начать передвижение войск на заранее подготовленные плацдармы. Остановить их — ну, понимаешь, мы можем, конечно, остановить наступление за мгновение до того, как артиллерия откроет огонь. Гораздо труднее наступать, чем оставаться на месте. Любой человек может стоять без движения, не имеет значения, где он находится. — Заранее запланированный ответ на заранее запланированный вопрос был одновременно умным и вводящим в заблуждение. Разумеется, остановить армию, готовую перейти в наступление, так же легко, как остановить течение реки Янцзы.
— Понятно, — сказал Тан. — В этом случае я предлагаю, чтобы мы проголосовали за предварительное одобрение приказа о наступлении при условии поддержки этого решения большинством голосов Политбюро.
Теперь наступила очередь премьера Ху взять в руки ход собрания:
— Товарищи, я благодарю вас за то, что вы выразили свои точки зрения на стоящий перед нами вопрос. Теперь мы должны решить, что является наиболее благоприятным для нашей страны и нашего народа. Мы будем голосовать за предложение Тана о предварительном разрешении перейти в наступление, чтобы захватить и начать разработку нефтяных и золотых месторождений в Сибири.
Как и опасался Фанг, исход голосования был предрешён, и он, в интересах солидарности, голосовал вместе с остальными. Заколебался лишь Киан, но и он, подобно всем остальным, встал на сторону большинства, потому что опасно оставаться в одиночку в любой группе граждан КНР, особенно в такой. К тому же Киан был всего лишь кандидатом в члены Политбюро и не имел права голосовать на собрании людей, сидящих вокруг этого самого демократического из столов.
В результате исход голосования был единодушным.
Операция будет называться Лонг Чун — «ВЕСЕННИЙ ДРАКОН».
Скотт Адлер знал Москву не хуже многих русских. Он бывал здесь много раз, включая полный срок пребывания в американском посольстве совсем неопытным молодым дипломатом, много лет назад, в период администрации Картера. Самолёт ВВС доставил его в условленное время, потому что лётчики привыкли доставлять людей, выполняющих тайные миссии, в самые разные места. Эта миссия не была такой необычной, как большинство других. Самолёт совершил посадку и покатился по русской авиабазе, и официальный автомобиль подъехал к нему ещё до того, как выдвинулись механические ступеньки. Адлер поспешно спустился по трапу, один, его не сопровождал даже помощник. Русский чиновник пожал ему руку и усадил в машину для поездки в Москву. Адлер чувствовал себя спокойно. Он знал, что предложит России подарок, годный для самой большой в мире рождественской ёлки, и не думал, что русские окажутся настолько глупы, что отвергнут его. Нет, русские были одними из самых искусных в мире дипломатов и геополитических мыслителей, эта характерная черта уходила в прошлое больше чем на шестьдесят лет. Ему казалось печальным, что ещё в 1978 году эти искусные люди были прикованы к обречённой политической системе — уже в то время Адлер предвидел крах Советского Союза. Заявление Джимми Картера о «правах человека» было лучшим и получившим наименьшее признание актом иностранной политики, потому что оно внедрило вирус гниения в советскую политическую империю, и начался процесс ослабления советской власти в Восточной Европе. Её население начало задавать вопросы. Это был процесс, который подстегнул Рональд Рейган — он повысил ставки с укреплением своей оборонительной системы, что напрягло советскую экономику до крайней точки, и даже за её пределами. Это позволило Джорджу Бушу оказаться в кресле президента, когда Советский Союз сдал свои карты и отказался от политической системы, уходившей в прошлое до Владимира Ильича Ульянова-Ленина, отца-основателя, даже бога марксизма-ленинизма. «Обычно бывает грустно, когда умирает бог… но не в этом случае», — думал Адлер, глядя на силуэты зданий, проносящиеся за окнами автомобиля.
И тут он понял, что существует ещё один большой, но фальшивый бог, там, на востоке, — Мао Цзэдун, ожидающий окончательных похорон на свалке истории. Когда это произойдёт? Сыграет ли эта миссия роль в его похоронах? Когда Никсон открыл Китай, это сыграло роль в разрушении Советского Союза, обстоятельство, которое историки по-прежнему не осмыслили полностью. Отзовётся ли его окончательное эхо в падении самой Китайской Народной Республики? Это ещё надо увидеть.
Автомобиль въехал в Кремль через Спасские ворота, затем проследовал дальше, к старому зданию Совета министров. Здесь Адлер покинул машину и поспешно вошёл внутрь, поднявшись в лифте на третий этаж, где находился зал заседаний.
— Господин Государственный секретарь, — приветствовал его Головко. «Я должен считать его серым кардиналом», — подумал Адлер. Но Сергей Николаевич был в действительности человеком подлинного интеллекта и истинной открытости, и эти качества видны были сразу. Он не был даже прагматиком, но человеком, который стремился к тому, что являлось лучшим для его страны, и будет стремиться к этому повсюду, куда заглянет его ум.
Искатель правды, — подумал Государственный секретарь. С таким человеком готовы будут сотрудничать он и Америка.
— Господин директор. Благодарю вас, что вы согласились принять нас так быстро.
— Прошу пройти со мной, господин Адлер. — Головко провёл его через высокие двойные двери в помещение, которое казалось почти тронным залом. «Орёл» не мог припомнить, существовало ли это здание в царское время. Здесь их ожидал президент Эдуард Петрович Грушевой. Он уже поднялся им навстречу, выглядя серьёзно, но дружелюбно.
— Господин Адлер, — сказал русский президент с улыбкой и протянутой рукой.
— Господин президент, для меня это большое удовольствие — снова побывать в Москве.
— Прошу садиться. — Грушевой подвёл его к нескольким комфортабельным креслам, стоящим вокруг столика, на котором уже был расставлен чайный прибор, и Головко разлил чай по фарфоровым чашкам, подобно преданному заместителю, угощающему своего короля и его гостя.
— Спасибо. Мне всегда нравилось, как вы угощаете чаем в России. — Адлер размешал сахар и сделал глоток.
— Итак, что вы хотите сказать нам? — спросил Грушевой на неплохом английском языке.
— Мы показали вам, что стало для нас причиной огромного беспокойства.
— Китайцы, — заметил русский президент. Все знали об этом, но начало разговора должно следовать принципам переговоров на высшем уровне, подобно беседе адвокатов, обсуждающих крупное дело в судебной палате.
— Да, китайцы. Похоже, что они собираются угрожать миру на земле. Америка не желает, чтобы этот мир был нарушен. Все мы напряжённо работали — ваша страна и наша, — чтобы положить конец конфликту. С благодарностью мы отмечаем помощь России в наших самых недавних проблемах. Подобно тому, как мы были союзниками шестьдесят лет назад, Россия помогла нам. Америка никогда не забывает своих друзей.
Головко медленно выдохнул. Да, его предсказание сейчас сбудется.
Президент США — благородный человек и друг его страны. Он вспомнил, что был момент, когда держал он пистолет у виска Райана. В то время Райан организовал бегство Председателя КГБ из Советского Союза. Как давно все это было! В тот момент Сергей Николаевич был в ярости, какой он никогда раньше не испытывал в течение своей длинной, полной напряжения жизни. Но он удержался от того, чтобы нажать на спусковой крючок, потому что глупо стрелять в человека, обладающего дипломатическим статусом. Теперь он благословлял свою сдержанность, потому что Джон Патрик Райан был готов предложить России то, к чему всегда стремился Головко, — предсказуемость. Честь Райана, его стремление к справедливой игре, личная честность, которая была самым сдерживающим аспектом недавно занятой им политической должности, — все это, взятое вместе, превращало его в человека, на которого Россия могла положиться. И в этот момент Головко мог сделать то, к чему он стремился всю свою жизнь: он мог увидеть будущее, лежащее всего в нескольких минутах от него.