Иногда я сталкиваюсь с текстами, в которых обсуждается бесконечная сложность этих турбулентных потоков. Что сказать? Мир никогда не бывает прост. Он всегда бесконечно сложен по факту. А вот по идее он всегда прост. И потому эффективная модель может содержать в себе шесть, семь, восемь кластеров, но не более. Идея обозрима, мир – нет. Констатация сложностей турбулентного мира и даже описание сложностей не избавляют от необходимости моделирования. И от ответа на вопрос о том, что такое эта турбулентность? Это действительно конец Модерна? Тогда что "по ту сторону"?
Постмодерн? Так он и есть смерть развития! Концептуалистика не имеет права быть всеядной. Я готов преодолевать идеологические расхождения, но война – это война. И пока мы не скажем "постмодернистский враг", ясности не будет. Пока мы не осознаем, что этот постмодернизм тащит за собой суррогатную архаику, тащит не случайно, а чтобы уничтожить развитие, – мы будем кораблем без руля и ветрил, втягиваемым в самую чудовищную из всех турбулентностей, переживавшихся человечеством.
Как только мы скажем, что есть враг (и кто союзники врага), многое прояснится. И тогда в этих сложностях турбулентного мира можно будет разобраться. Можно будет различить, где кризис, а где катастрофа. Где исчерпание, а где бифуркация. И в чем генезис всего этого.
Если начнем этим заниматься всерьез, мы разберемся. Перестанем любоваться всем новым в его вариативности. И установим, где действительно новая ткань, а где элементарный гной.
Восстановить стратегическую культуру. Опираясь на нее, восстановить стратегическую инфраструктуру мысли. Отсеять шлаки и шумы. Освободиться от вирусов. Нащупать ось проблемы. Восстановить, наконец, стратегическую субъектность.
Вот то, без чего никакое развитие не начнется, и никакая историческая инициатива к России не вернется. Если действительно хотим вернуть эту инициативу – найдем в себе силы для преодоления интеллектуальной прострации, сна стратегической мысли, рождающего разнообразных (глубоко вторичных и глумливо-провокативных) чудовищ.
А сделав это – может быть, вернемся к сути своей?
16. 04. 2008 Завтра №:16
Насмешки над "особым путем" в целом не беспочвенны. Нередко риторика особого пути призвана решать очень частные политические задачи. А то и задачи чужих центров сил. Да, бывает и так. Но подобная констатация никак не позволяет обнулить очень серьезное (и абсолютно позитивное) содержание, добытое величайшими умами России в мучительных поисках смысла собственной истории. И смысла истории вообще. Ибо эти искания осуществлялись в рамках стратегической линии, препятствующей и автаркии, и растворению в чужом и чуждом историческом содержании.
Восторг того же Томаса Манна перед Толстым, Достоевским и Чеховым – не похлопывание по плечу: "вот, мол, дикари, а как пишут". В основе этого восторга – страстный интерес к возможностям России как исторической личности сказать что-то новое о развитии. Причем не только новое, но и всемирно значимое.
Так что же мы имеем теперь?
Увы, советник Ельцина Ракитов и его подельники преуспели в своем начинании, рекламируемом как "смена ядра российской цивилизации".
Никакого нового ядра они не создали, да это и не планировалось. А вот то, что исторической личности по имени Россия (цивилизация там, или нет – это вопрос семантического лукавства) была нанесена беспрецедентная травма... Что удар, пробив защитные оболочки, достиг ядра исторической личности... Это – печальный факт.
Считать, что твоя историческая личность, в отличие от остальных исторических личностей, почему-то не может умереть, – глубоко наивно. И в чем-то антипатриотично. Потому что такая аксиоматика полностью исключает понятие смертного боя ("вот этот рубеж сдадим – и возврата не будет"). Если можно сдать любой рубеж и после этого вновь взлететь под небеса... Если тем самым все "сдаваемо", и точек невозврата нет, – то зачем бороться, жертвовать?
С чего начинаются любые переговоры, носящие фундаментальный характер? С того, что на что можно обменять? Полная чушь! Серьезные переговоры начинаются с неброской, но очень внятной манифестации, касающейся того, что НИКОГДА НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ОТДАНО. НИКОГДА И НИ ПРИ КАКИХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ. Это неотдаваемое и есть ядро. Все остальное – периферия.
"Такие-то и такие-то уступки несовместимы с жизнью моей исторической личности и потому совершены быть не могут". Без этой экзистенциально-политической установки – какая большая политика? И откуда возьмется такая установка, если властвует дежурный оптимизм ("и не такое еще бывало", "кривая вывезет", "ништяк, прорвемся!" и так далее)?