— Митрич дал мне клубок, — тихо сообщил я, словно признавался в том, что списал домашнюю работу.
— Лопату мне в печень, — закатив глаза, пробормотал воевода. — Не говорите, что вы ходили к Ягине. В её настоящий дом.
— А есть другой? — спросил я невинно, глядя ему в лицо.
— Не уходите от темы, княже, — тут же парировал Владимир и посмотрел на меня так, что даже картошка на тарелке, кажется, поёжилась.
— Мне нужно было уточнить некоторые детали, — уклончиво сообщил я, делая вид, что интересовался исключительно административными вопросами, а не разговорами с женщиной, способной одним словом заварить чай — и распустить человека на нити.
— Вас могли самого разобрать на запчасти, — с тяжелым вздохом покачал головой Морозов. — Я ведь вам пояснял, кто она такая. Или вы не поняли?
Я задумчиво потер шею и протянул:
— Если честно, я так и не понял до конца, кто она такая.
Сказал я это не с жалобой, а с искренним недоумением. Тем самым, что возникает, когда смотришь на старую книгу без обложки: вроде знакомо, а вроде и нет.
— Но одно осознал, — добавил я после паузы. — Она мне не враг.
Морозов мрачно хмыкнул, как человек, который такое уже слышал.
— Но и не друг, — подытожил он с тяжестью приговора. — Не стоит верить ведьмам.
Сказано это было не с осуждением, а с усталой уверенностью человека, который однажды поверил и пожалел об этом.
— Не верьте ведьмам, — с нажимом повторил Морозов. — Особенно ведьмам из нечисти. Они как раз самые опасные.
Он говорил это с тем тоном, каким обычно делятся семейными предостережениями вроде: не ешь грибы, если не знаешь, кто их собрал.
— Говорят, когда-то они были человечками, — продолжил он, с лёгким прищуром. — Но потом продали души. И стали… ведьмами.
Последнее слово он произнёс почти с благоговейным ужасом. Будто за ним должна была последовать гроза, раскат грома и три скрещённых метлы.
— Не думаю, что там был какой-то договор купли-продажи… — попытался я разрядить обстановку шуткой. — Вряд ли у них была при себе печать и бухгалтер.
— Суть одна, — отрезал Морозов, не оценив юмора. — Они опасны.
— Да тут везде опасность, — вздохнул я. — Куда ни глянь — или нечисть, или отчёт. Но мне надо было выяснить, есть ли хоть один шанс не потерять голову на этом посту.
Я сделал паузу, а потом, уже тише, добавил:
— И несмотря на ваши уверения, я всё же думаю, что Ягиня — не сущее зло.
Воевода взглянул на меня так, будто я только что предложил жить с волком в одной избе и делить с ним полотенце для лица и ног.
— А кто⁈ — ошеломлённо спросил он. — Добрая соседка с кореньями в шкафу и совой на подоконнике?
— Она та, кому не всё равно, что случится с этим местом, — спокойно сказал я, глядя на Морозова, как на человека, которому просто нужно чуть больше веры… ну, или чая покрепче.
Воевода прищурился, словно приглядывался ко мне заново. Потом оглянулся через плечо — быстро, но подозрительно, будто проверяя, не стоит ли сама Ягиня за занавеской.
— Мы с вами точно про одну Ягиню говорим? — тихо уточнил он. — Про ту, что вашего дядьку едва в печи не изжарила? Про ту, что деревню прокляла после покоса… на заливном заповедном лугу?
— Заповедном? — уточнил я, не без иронии.
— В тот год травы не росли, дождей почти не было… — начал было Морозов, но голос его всё ещё был полон возмущения.
— При всем уважении к истории — никто не помер? — на всякий случай вставил я.
— Никто не помер⁈ — вспыхнул воевода. — Деревня сгинула! Потому как все жители животами мучились, и, почитай, год жили в лекарне! А когда вернулись, домов уже не было. В землю вросли! Одни крыши наружу торчали, как грибки после дождя.
Он сделал драматическую паузу, будто вспоминал, сколько времени ушло, чтобы найти эти самые крыши.
— Вот такие, княже, у неё «не всё равно», — мрачно добавил он. — У неё, может, и совесть есть, только она…
Он сделал паузу, словно подбирая слово, а затем продолжил:
— Женщина с характером. И со своеобразным чувством юмора. Которое, боюсь, не всем по вкусу.
Я понимал, что к одному знаменателю мы с Морозовым не придём. Он хмурился, негромко вздыхал, при этом методично отщипывал укроп с веточки, закидывая его в рот.
Небо за окном уже наливалось розоватым. Косые солнечные лучи прорезали лужайку. Я вяло смотрел в окно и вдруг заметил странное движение.
Нечто… двигалось. Не просто медленно, а так, как будто каждое движение было взято из учебника по антигимнастике. Ноги волочились, руки висели, спина сутулилась, будто по ней прошёлся трактор.
В этом было что-то… противоестественное. Даже для наших краёв.