Домовой приоткрыл рот, явно собираясь что-то ещё возразить. Что именно — история умалчивает, но, судя по выражению его лица, фраза могла быть громкой, колючей и обязательно с упоминанием «старых времён, когда князья сначала советовались».
Но тут воевода медленно покачал головой. Не угрожающе, а больше устало. Как человек, который уже видел этот спектакль и знает, что сцена заканчивается всегда одинаково.
Никифор закатил глаза так, будто ему снова отказали в повышении, фыркнул… и исчез. Просто растворился в воздухе. Без эффектов, без хлопков. Только лёгкий запах пыли и яблочного уксуса остался в комнате — как напоминание, что спор с домовыми можно выиграть… но не чаще одного раза в неделю.
Я взял с тарелки горячую картофелину — аккуратно, но всё равно чуть не выронил, так и обожглась в пальцах, словно только что достал из недр земных. Ойкнул и торопливо начал перекладывать её из ладони в ладонь, подбрасывая пытаясь не обжечься.
— До чего ж горячая, — выдохнул я, морщась, но упрямо не желая прибегать к стихии ветра. Был в процессе охлаждения этой картошки какой-то старомодный уют. Что-то родом из детства, из загородных вылазок, когда еда на природе всегда обжигала, но была самой вкусной на свете.
— Остынет, — весомо пообещал Морозов, наблюдая за мной с боковым прищуром.
И я на миг замер, не совсем уверенный, что он имеет в виду: то ли картошку, то ли домового… А может, ситуацию в целом. В его голосе прозвучала та самая интонация, которой обычно заканчивают семейные советы: всё утрясётся, главное — не мешай кипеть.
— Никифор тут очень давно, — проговорил Морозов, глядя куда-то поверх тарелки, словно сквозь годы. — Он появился в доме, когда самого дома ещё не было. Была лишь одна комната, да печь. Уже потом к ней пристроили камин, гостиную, первый этаж…
В его голосе звучало нечто почти уважительное — если не к самому домовому, то к возрасту того, что он символизировал. Память, корни, кирпичи, которые помнят ладони строителя.
— Я не допущу, чтобы меня ни во что не ставили, — оборвал я это проникновенное вступление. Голос мой прозвучал жёстче, чем хотелось, но за этим стояло больше усталости, чем гнева. — Может, я тут временно, пусть я регент, а не настоящий князь, но…
— Никто из нас так не считает, — глухо перебил Морозов, всё так же не поднимая глаз. — И никто не думает, что вы тут временно. Кроме вас самого.
Повисла тишина. Даже картошка на тарелке вдруг перестала быть просто едой, а стала чем-то вроде свидетеля разговора. Я не ответил сразу. Потому что в этих словах не было упрёка. Только простая констатация. Как когда сообщают, что зима всё же наступила. Или что домовой, как бы ни ворчал, уже всё равно к тебе привык.
— Мы же с вами знаем, что если вдруг найдут настоящего наследника, мне придётся уйти, — тихо произнес я.
— Я знаю, что другого нет, — спокойно ответил Морозов и отвернулся к окну. А затем тихо добавил.— Мы искали. Я искал.
Я молчал. Не потому, что нечего было сказать, а потому что всё, что хотелось, казалось ненужным рядом с этой сухой, но безоговорочной фразой. Она прозвучала как щелчок фиксатора — спокойно, точно, окончательно.
И в этот момент из дверного проёма в столовую, будто снаряд на мягкой тяге, влетел аккуратный пучок укропа и зелёного лука, перевязанный суровой ниткой. Он шмякнулся рядом с картошкой, словно подчеркивая: разговор, конечно, важен, но обед по расписанию.
— Приятного аппетита, — донеслось из коридора почти ласково. Голос Никифора был на удивление нежным. Почти заботливым.
— Хорошо, хоть не кирпич соли, — пробормотал я, глядя на зелень со смесью благодарности и недоверия.
— Не давайте ему идей, — так же едва слышно отозвался Морозов.
Это разрядило атмосферу. И мы оба рассмеялись — негромко, но от души.
— К слову о поисках: куда вы ходили, когда в очередной раз решили тихо сбежать из особняка без охраны? — мирно поинтересовался Морозов, склонив голову набок и изобразив такую добродушную улыбку, что стало ясно: сейчас он будет разбирать меня на винтики. Но почти по-доброму.
Я в который раз подумал, как всё-таки повезло, что я не в его дружине. Потому что Морозов умел улыбаться так, словно зубов у него в два раза больше положенного, Как у хищника. Улыбка тянулась до ушей, а взгляд — прямо в печень. В самую мягкую её часть.
Я медленно отложил недоеденную картофелину, скрестил ладони перед собой на столе, как ученик перед строгим, но справедливым наставником. Для полноты картины не хватало только получить линейкой по пальцам.