Он едва заметно улыбнулся и продолжил:
— Один особенно рьяный рыбак, Фёдор с Ольховки, попытался сбежать через окно на веранде. У него уже и удочка за поясом была, и сапоги на ногах. Говорят, даже до калитки добежал.
Я приподнял бровь:
— И что, ушёл?
— Ага, ушёл, — скривился Морозов. — Веником по спине выхватил. Супружница его догнала. Отходила так, что потом, окосевший от такого унижения Фёдор заявил, что жена у него ведьма. Собирался жалобу писать в Синод, чтобы провели проверку на колдовство.
Я усмехнулся:
— И что, написал?
— Да куда там, — отмахнулся воевода. — Это он думал, что сделает. А потом трезвый рассчёт взял верх. Или страх. Тут уж кто как скажет. Но на рыбалку больше не рвется. Даже на улицу не выходит. Живёт тише воды. Может, ждет пока синяки сойдут.
— Значит, всё-таки решил послушаться супругу, — усмехнулся я.
— Скорее всего, да, — кивнул Морозов. — У тёщи, говорят, веник был тяжелее.
Мы оба засмеялись. Тихо, беззлобно, словно разделяя эту местечковую, но жизненную историю.
А потом Морозов, уже чуть серьёзнее, добавил:
— Но всё-таки странно. Русалки, если и появляются, то не на рассвете. Да и к пьянчужкам, которые на рыбалку ходят только до ближайшей пивной, они равнодушны. Не тот контингент. Русалки на своей неделе выбирают молодых и крепких. Тех, кого не стыдно потом подружкам на донышке реки показать.
Я задумался.
— Полагаете, кто-то просто решил попугать народ? Или шляется кто-то не вполне человеческий?
Морозов пожал плечами, не спуская глаз с дороги:
— Проверить стоит. Иначе скоро нам принесут не только байки про танцы, но и списки пропавших. А потом и веников не хватит, чтобы всех успокоить.
Я кивнул. Дело, конечно, может и в женской фантазии… Но лучше проверить, кто действиетльности водит хороводы в тумане. Особенно если мужское население начнёт массово страдать от «русалочьего досуга».
Морозов вздохнул, не глядя на меня, тихо вздохнул:
— А еще пошли разговоры.
Я повернул к нему голову. Он не спешил продолжать — будто выбирал, с чего начать. Наконец, чуть усмехнувшись, выдал:
— Говорят, князь налоги новые вводит. На варенье, на сбор грибов… и, чтоб два раза не вставать, на колодезную воду.
Я замер, повернувшись к нему всем корпусом.
— Это ещё что за нелепость?
Морозов хмыкнул.
— А вы думали, что фантазия у народа иссякла? Нет. Жива и буйствует. Особенно когда кто-то её подогревает.
— И откуда ж это пошло? — спросил я, уже чувствуя, чьё ухо торчит из кустов.
Воевода, как ни странно, даже не стал юлить:
— От Осипова. Почерк его. Он у нас любит работать не в лоб, а через слухи. Принялся раскачивать общественность. Будто бы вы решили за счёт простого народа поднять княжество. Сначала посеет тревогу, потом тихонько подольёт масла в огонь. А там и до возмущения недалеко.
Я нахмурился.
— Много ли людей в это верят?
Морозов усмехнулся, но лицо у него было мрачным.
— Пока немного. Но когда начнётся строительство в порту — вот тогда и начнут. Потому что людям не объясняли, откуда деньги. А как только видят стройку, то сразу думают: «За чей счет банкет?». И если рядом кто-то шепнёт нужные слова, то поверят в любые россказни. Хоть про налог на воздух.
Я молча смотрел вперёд, чувствуя, как в груди поднимается не злость даже, а обида. Я же стараюсь, делаю для людей. А выходит, что всё можно обернуть против тебя, стоит кому-то захотеть.
Морозов заметил, как я помрачнел, и, чуть сбавив тон, сказал уже мягче:
— Вы не хмурьтесь. Надо действовать. Пригласите к себе репортёра. Не старого какого-то, а живого, местного. Молодого, из тех, кто, также как вы, поглядывает в телефон и не имеет предвзятости к столичным. Пусть задаст вопросы. А вы спокойно расскажите — откуда деньги, кто даёт, что за договор с купцами.
Он перевёл на меня взгляд, чуть прищурился:
— Прессу надо взять себе на вооружение, Николай Арсентьевич. Иначе она сама возьмёт вас да и разберёт на части.
Я молчал. Но слова его запали. В них не было назидания, только забота.
Дорога к поместью показалась долгой. Остаток пути я молчал, глядя, как за окнами авто мелькали деревья, тёмные кроны которых шевелились от ветра, и казалось, будто лес шепчется сам с собой. Звёзды проступали всё ярче. На Северск быстро опускалась ночь, и к поместью мы подъехали уже в темноте. Каменные стены величественно возвышались в полумраке над садом, и фонари у ворот отражались в листьях деревьев, словно светлячки. В окнах первого этажа горел мягкий, приветливый свет. Будто сам дом звал внутрь, точно маяк, обещая укрытие.