— Прости, — сказал я, улыбнувшись. И в этой улыбке было всё: и извинение, и немного грусти, и признание того, что расставание будет нешуточным.
Сестра вздохнула, покрутила ложечку в чашке и покачала головой.
— Ох, братец…
Я посмотрел на неё чуть внимательнее.
— Будешь по мне скучать? — спросил, стараясь, чтобы прозвучало не слишком серьёзно, но с долей настоящего любопытства.
Она на секунду замялась, но всё же кивнула. Ответила просто:
— Буду.
Я усмехнулся, немного лукаво:
— Ну тогда, может, будешь приезжать в гости? Ну хоть изредка. Хочу верить, что в княжестве всё-таки есть мосты, а не только болота и лодки с шестами.
Марина наигранно строго нахмурилась:
— И не мечтай. Я, конечно, тебя люблю, но сутки в дороге до Всевышним забытого городка — нет уж. Меня в такую глушь даже за вишневым пирогом не заманишь.
Я усмехнулся, отставил пустую чашку на блюдце. Молча встал, потянулся, словно разминался перед чем-то важным. Вздохнул и произнес:
— Жаль. Ладно, пойду собираться.
Она ответила не сразу. Только немного опустила голову и чуть скривилась в усмешке. Но в этой усмешке была грусть. Такая, которую прячут, чтобы не выглядеть слишком чувствительной. Я заметил, как дрогнули уголки её губ. А взгляд стал чуть рассеянным. Пальцы продолжали держать ложку, но уже без цели, а просто чтобы не оставлять руки пустыми.
Я не стал ничего добавлять. Просто неторопливо направился к лестнице. И молча поднялся в пахнущую чистым льном и мелом комнату, где всё уже было готово к отбытию в ссылку. Гаврила, как всегда, сделал все без шума и вопросов. Точно в срок.
У дверей стояли два чемодана, тёмных, с укреплёнными уголками. Поверх чемоданов лежал аккуратно сложенный плащ и кожаная сумка, в которую обычно клали документы и вещи первой необходимости.
Гаврила стоял в центре помещения, глядя в окно. Заслышав меня, он обернулся и произнес:
— Арсений Сергеевич распорядился…
— Прощаться с ним у меня нет желания, — сказал я спокойно. — До Северска поеду поездом?
Гаврила слегка качнул головой, будто удивился самому вопросу:
— Не по рангу регенту ездить на поезде. Только самолёт или кортеж. Но, — он чуть замедлил речь, — в Северске нет аэропорта.
Я вздохнул тихо вздохнул и кивнул, начиная понимать, о чём говорила Марина. Сутки по дорогам, пусть даже и с кортежем, — это не утренняя прогулка по проспекту.
— Принято, — тихо сказал я.
Гаврила не стал больше ничего уточнять. Подхватил поклажу за ручки, легко, будто вещи почти ничего не весили, и направился к выходу. Я бросил последний взгляд на комнату — на подушки с ещё тёплыми вмятинами, на небрежно брошенный плед на кресле, на распахнутую створку шкафа — и молча пошёл следом.
Кортеж уже ждал у ворот. За кованой оградой особняка стояли три машины, все с чужими номерами, незнакомыми, без эмблем, без обозначений. Две первые были неброскими., чёрные, с матовыми боками и тонированными стёклами. Возле них стояли люди, по виду походили на дружинников. Но форма у них была странная. Не привычные, строгие костюмы, а нечто вроде курток со вставками и высокими воротниками и широкие штаны, заправленные в ботинки военного образца. Довершали наряд черные перчатки без пальцев. Бойцы что-то тихо обсуждали, переговаривались короткими фразами, и в их речи звучали слова, которые я не сразу распознал. Не нарочито грубые, но не из обычного лексикона. То ли профессиональный жаргон, то ли просто их манера говорить.
Я подошёл ближе, но даже тогда половина сказанного прошла мимо ушей — как будто они говорили вполголоса и не для меня.
Гаврила первым вышел за ворота, и едва его фигура показалась на улице, дружинники замолкли на полуслове. Переглянулись, а затем разом, будто по команде, обернулись в нашу сторону. Их взгляды легли на меня цепко, внимательно, но без враждебности. Скорее с тем молчаливым интересом, с которым люди оценивают того, с кем им теперь придётся ехать рядом. Затем, без суеты, они разошлись по машинам.
Третья машина стояла немного в стороне. Чёрная, с мягким глянцем, в два раза длиннее остальных. Очевидно, она была предназначена для регента. То есть, для меня.
Возле капота стоял водитель. Высокий, в аккуратно подогнанной форме. На груди был вышитый герб семьи. Он казался собранным: взгляд, стойка, даже то, как он держал руки, скрещенные за спиной. Но больше всего меня удивило другое.
Он был высокорожденным.
Такое чувствовалось сразу: по выправке, по тому, как он смотрел, не опуская глаз. Обычно на такие должности ставили бастардов или простолюдинов из тех, кто не задаёт лишних вопросов. А этот человек, судя по всему, был мне почти ровня. И служил по собственному выбору. Это настораживало.