Он выровнял руль, обогнал тихо ползущий микроавтобус, и снова заговорил всё тем же ровным голосом:
— Но, мастер регент, я давно на этом свете живу. И вижу, что, когда десять человек пытаются к согласию прийти, дело стоит. Потому как один боится, другой тянет, третий не понял, а четвёртому выгодно, чтобы ничего не вышло. А когда один отвечает, тогда всё ясно становится. Коли сделал, то отвечай в случае чего, перед людьми, перед Империей, перед Небом. А если уж совсем загордился, заигрался — не беда. Дойдёт до самого Императором, глядишь, и приедут к князю кустодии. Без пафоса, без предупреждения.
Он замолчал. Только пальцы чуть крепче сжали руль. А я заметил в зеркале, как у него на миг блеснули глаза. Не весело и не злорадно, а как у человека, который знает, о чём говорит.
— А там и до острога недалеко, — добавил он уже тише, как будто фраза сама слетела с губ. Просто чтобы закончить мысль.
Я чуть подался вперёд, приваливаясь локтем к подлокотнику, и, не отводя взгляда от дороги, тихо произнёс:
— Логично.
С этим спорить было не с руки.
По действующему укладу, Империя оставалась парламентской монархией. Власть Императора была уравновешена институтами, и Совет в каждом княжестве формировался на основе представительного принципа. Члены Совета избирались из разных сословий: от аристократов и крупных землевладельцев до мастеровых, городских гильдий, помещиков, старост деревень и даже торговых объединений. Каждому слою отводилось место, и считалось, что в этом равновесии — сила Империи. Что власть становится честной, когда за одним столом сидят и вельможа, и кузнец, и земледелец, и владелец мельницы.
Так было на бумаге. В учебниках, в речах присяг и в докладах на приёмах.
На деле же, между этими слоями редко бывало согласие. Кто-то вставал за традиции, кто-то — за удобство и доход. Один голос знал цену зерну, другой — магии, третий — железу и налогам. И каждый считал, что понимает лучше других, как жить дальше. Потому и Совет редко становился настоящей опорой или угрозой для князя. Скорее — ширмой, через которую можно было прикрываться, не теряя власти.
— Право крови ведь не просто так было введено, — произнёс вдруг водитель, будто продолжая мои мысли вслух.
Он покосился на меня в зеркало. Лицо его оставалось невозмутимым, а взгляд стал немного внимательнее обычного.
— Особенно у нас. Северское княжество особенное, — добавил он. — Со своим укладом. Со своим духом. Там долго не продержится тот, кто пришёл со стороны. Земля у нас непростая. И люди такие же. Не примут сразу, не поверят и заставить себя слушать не получится. Кланяться будут, улыбаться и поддакивать, а вот слышать не станут. У нас по-другому всё. Не как в столице. Ежели сможете показать люду, что за правоту ратуете, то за вас каждый живота не пожалеет.
Он снова глянул на меня, и в его взгляде не было угрозы или сомнения. Как будто он предупреждал меня не из долга, а по-человечески.
Я хотел было сказать, что для местных я и есть чужак. Что для них я не князь, не регент, а присланный из столицы молодой мальчишка в дорогом пиджаке и с модной прической. Что ни имени моего, ни рода, ни поступков никто там не знает. Что на таких обычно смотрят настороженно, и доверия не будет долго. Но промолчал.
Не потому что боялся спора, а потому что и сам всё это понимал. Лучше молча принять и идти своим шагом, чем оправдываться заранее.
Водитель, как будто почувствовав, что я не отвечу, больше ничего не сказал. Только чуть прибавил скорости, и кортеж понёсся дальше, оставляя за спиной окраины столицы.
Шоссе вытянулось вперед, ровное, под утренним светом. Машина шла плавно, уверенно. А я смотрел в окно, где город медленно отступал. Камень сменялся полем, рекламные щиты — пустыми перекрёстками. И где-то там, за горизонтом, начиналась земля, которая теперь была под моей ответственностью. Хотел я того или нет.
Машина проехала мимо знака «Добро пожаловать в Северское княжество» уже затемно. Дорога шла сквозь темноту, освещаемую только светом фар. По встречной полосе не проехало ни одной машины. От города до границы я насчитал только пяток деревень. Они казались словно разбросанные случайно. О каждой деревушке давали знать только таблички у дороги, несколько скромных домов да пара фонарных столбов.
— Не густо у вас с населёнными пунктами, — заметил я, когда машина наконец въехала в черту города. Асфальт сменился булыжником, а по обе стороны дороги потянулись дома, в окнах в которых ещё горел свет.
Водитель будто удивился моим словам. Глянул на меня в зеркало заднего вида и спокойно ответил:
— А зачем им быть вдоль дороги? Люди у нас не такие, как в столице. Тут всяк старается убраться подальше от шума, да поближе к своей земле. К роднику, к лесу, к тем местам, где деды жили. К корням. А дорога — это суета ненужная. То проезжие, то чиновники, то лихие люди. Всё это только жить мешает.