Обычно я бреду в сортир в одних трусах, но тут натянул треники и лишь потом вышел в гостиную.
На столе лежала щетка для волос, рядом — опрокинувшаяся набок косметичка, из нее на клеенку высыпались баллончики с тушью и помадой, еще какие-то тюбики, потолще и поуже, никогда не понимал, зачем им столько всякого?
В ванной шумела вода.
На самом деле там, в ванной, — не ванна, а душевая кабинка, на западный манер, унитаз и умывальник, где на полочке стоит моя зубная щетка. Все, что нужно человеку утром.
Я потоптался у закрытой двери, потом не выдержал и постучал.
Никто не ответил. Еще бы, душ, похоже, включен на полную мощность. Я вспомнил, что, уезжая, Валька поставил счетчик воды. Решил, что так будет выгодней.
Я постучал сильнее.
— Пять минут! — донеслось из-за двери.
Пять минут я ждать уже не мог.
У забора все еще зеленела перечная мята, ее запах смешался с острым запахом мочи: на утреннем холоде желтая струя была окутана облачком пара. Оставалось надеяться, что меня не видит эта самая Зинаида Марковна. Еще настучит Вальке, что я водил девок. Дюжинами. И устраивал с ними пьяные оргии.
Сзади кто-то нерешительно кашлянул.
Я обернулся.
У калитки топтался долговязый парень в красной спортивной куртке.
И этот тоже ко мне? Ее дружок, что ли? Да они вдвоем просто-напросто выставят меня отсюда — вдвоем, и что я смогу сделать? Не драться же с ними!
Я торопливо подтянул тренировочные.
— А вам чего надо? — крикнул я. Он не ответил, только помахал каким-то плотным квадратным конвертом.
Я двинулся к калитке: парень не делал попытки войти, просто стоял и размахивал конвертом.
— Это Дачный переулок? — спросил он обиженно.
— Дачный.
— А то мне тут показали, где Дачная улица. Я и пошел. А мне Дачный переулок нужен.
— Это Дачный переулок, — повторил я.
— Блинкин? Семен Александрович?
Я сказал:
— Ну?
Я видел себя его глазами — опухший со сна неприятный тип в шлепанцах и тренировочных, пузырящихся на коленях.
— Ну — то есть да? — уточнил парень. — Тут вам почта.
Он протянул мне конверт. Конверт был длинный, шикарный, плотной бумаги, на нем золотыми причудливыми буквами было выведено: «Приглашение».
— Расписаться надо?
— Да, — сказал курьер, — вот тут.
И протянул мне планшетку с квитанцией. Я расписался и вернул ему планшетку: чистая формальность, он не спросил у меня паспорта, расписаться бы мог и сам… Тут выражение его лица изменилось, словно я из лягушки превратился в королевича, да еще и попутно пол сменил. А я ведь даже не успел сунуть ему чаевые. Впрочем, я и не собирался — не держу денег в карманах треников.
Потом я понял, что он смотрит не на меня, а поверх моего плеча.
На пороге стояла Рогнеда, умытая, причесанная, в чем-то очень черном, длинном и очень кружевном. Из-под очень черного и кружевного виднелись маленькие босые ступни. И как ей только не холодно.
— Это дочка ваша? — спросил парень, не отрывая взгляда от девушки.
— Нет, — сказал я сквозь зубы.
— А… — Во взгляде парня появилось какое-то новое чувство. Уважение, что ли.
— Что там, дорогой? — спросила Рогнеда с крыльца низким, чувственным голосом.
— Ерунда, — крикнул я в ответ, — приглашение!
— Опять в Ротари? Достали уже. Давай забьем, а? Ты меня обещал повести в «Дежавю». На открытие сезона устриц, забыл?
Она развернулась и исчезла в дверях.
Я обернулся к парню. Он так и стоял с открытым ртом.
— Свободен, — сказал я.
Он повернулся и пошел, вопрос о чаевых испарился как-то сам собой.
Я вернулся в дом.
— Покажи! — велела Рогнеда. Оказывается, она нашла кофе и теперь пыталась его варить. Жалкое зрелище. Она поставила турку на полный огонь. На плите расцвел страшный синий цветок, турка торчала в самом его центре, как пестик.
Я протянул ей конверт. Она ловко вскрыла его длинным, лаково блестящим черным ногтем. В смысле не грязным, а крашеным.
— На два лица, — сказала она с удовлетворением, — точно.
И затолкала мое именное приглашение в черную, лаково блестящую сумочку на длинном ремешке. Все у нее было черное, длинное, блестящее. Даже глаза и волосы.
Я подбежал к плите и схватил турку, пока бурая шапка не перевалила через кромку.
— Ты какое кофе пьешь? — спросила она дружелюбно. — С молоком? С сахаром?
— Не какое, а какой. Кофе мужского рода, — сказал я сухо, — и я его пью у себя в спальне. И завтракаю там же.