– Тронешься с места – убью, – сказал он вслух. – Поняла?
Кивнула. Подняла локти в ожидании удара.
Он вышел во двор, осмотрелся. Всё было тихо. Если кто из соседей и слышал крики, тут это в порядке вещей.
Заглянул в уборную. Подергал дощатый настил. Вернулся в дом.
– Вставай. Поможешь. За ноги его бери.
Ухватил труп под мышки. Бикса взяла за лодыжки. Лицо отворачивала.
– С крыльца быстро, – приказал Санин.
Он подобрал в прихожей, около дров, топор, сунул за ремень.
В нужнике несколькими ударами отодрал доски. Перевалил в открывшуюся черную дыру мертвое тело. Спихнул.
Глухой плеск, зловонная волна.
Приладил крышку обратно, подстучал обухом.
До приезда золотарей не найдут, а те раньше весны не появятся.
Что делать с бабой?
Убежать она не пыталась. Стояла, тряслась.
Санин взял ее за плечи, придвинул.
– На меня смотри.
Зажмуренные глаза открылись, уставились на него с ужасом.
– За ним в выгребную яму хочешь? Нет?
Голова мотнула раз, другой и уже не могла остановиться. Санину пришлось шлепнуть ладонью по щеке.
– Тогда так. Сейчас соберешь манатки. И исчезнешь. Хоть слово кому обо мне скажешь – я тебя найду. Раньше чем через две недели не возвращайся. Если, конечно, не хочешь снова со мной встретиться. Тем более я не один буду, с корешом. По сравнению с ним я – киса пушистая. Он тебя живой не отпустил бы. Поняла?
Теперь она начала кивать – не остановишь.
– Тогда идем.
Это не блатная шмара, успокоил себя Санин. Тех по повадке видно. Работала только на Биту, а он тоже не из фартовых. Мелкий упырь-одиночка. Значит, она ни к кому не побежит и никого не приведет.
Ну а если ошибаюсь и приведет, навряд ли московская блатота хуже лагерной. Места в нужнике много, на всех хватит. И потом – не убивать же дуру в самом деле.
Перестал про это думать.
Теперь нужно было избавиться от машины. Ключ из кармана мертвеца Санин вынул.
Последний раз за рулем он сидел в сорок первом, на штабной «эмке», и с «победой» разобрался не сразу. Как включаются фары, так и не сообразил. Но и не надо было. Отогнал недалеко, на пустырь. Ключ оставил в замке, еще и дверцу приоткрыл. В этом шалманистом районе тачка и до утра не достоит. Отгонят, разберут на запчасти.
Когда Санин вернулся в дом, женщина уже исчезла.
Осмотрел хазу.
Печка хреновая, но не такие пока холода, особенно после Сибири. Топить не придется. Главное – крыша над головой.
Можно вызывать Самурая.
Двое из Цюриха
Назавтра Ариадне стало гораздо лучше. Она весь день спала, но в этом не было ничего экстраординарного. А что ничего не поела, так она и в обычное время клевала, как птичка колибри. Такое ощущение, что калорий Ада почти не расходовала и мало в них нуждалась.
Под вечер пришла Епифьева. Антон Маркович растрогался. Нечасто встретишь подобную заботу у нынешних участковых врачей, существующих на мизерную зарплату. Тем более что у Марии Кондратьевны, оказывается, был нерабочий день.
Славная дама никуда не спешила, и Антон Маркович предложил продолжить прерванное чаепитие. Ему почему-то было очень хорошо и спокойно – вероятно, от облегчения, что дочь вне опасности. Все-таки вчера понервничал. Но дело не только в этом. В манере, в голосе Епифьевой было нечто… утешительное – вот верное, хоть и несколько странное слово, пришедшее на ум Клобукову. Так же он себя чувствовал в детстве, когда приходил домашний доктор Илларион Ильич, клал прохладную руку на горячий лоб, говорил: «Ну те-с, сэр, а теперь будем выздоравливать».
– Я вижу, вы работали над рукописью, – сказала Мария Кондратьевна, взглянув на трактат. – Вчера была страница 158, а сегодня 161.
Он действительно, вернувшись после поездки в институт и отпустив соседку, часа два провел в обществе Шопенгауэра.
Вдруг Клобукову захотелось – впервые – рассказать о том, что придавало смысл его жизни, являлось ее тайным стержнем. Тайным не из-за какой-то особенной секретности, а потому что, по глубокому убеждению Антона Марковича, никому кроме него самого это не могло быть интересно.
– Занимаюсь всегдашним блудом интеллигента-недоучки, – смущенно сказал он. – Пытаюсь разобраться в пресловутых вечных вопросах. Есть ли в жизни какой-то резон, зачем я существую на свете, что такое жить правильно и неправильно. Знаете, доморощенное философствование, всякая тривиальщина, но лично мне помогает навести ясность в некоторых неочевидных вопросах.
– Это и есть самое увлекательное занятие на свете, – кивнула Епифьева. – Разбираться в жизни. В обыкновенной, повседневной. Она захватывающе интересна. А интереснее всего так называемые обычные люди.