Может быть, Черноу и хуже проводников умел искать зверя в лесу… Но ему приходило в голову вернуться по дороге, по которой они только что прошли, а охотникам не приходило. И граф находил следы медведя, шедшего за отрядом, а никто другой не находил. Если шли одной дорогой и в какое-то нужное место и потом возвращались ею в лагерь, Черноу предполагал, что следов на этой дороге никто не увидит… по крайней мере, по дороге «туда», в нужное место. И он или возвращался, когда все шли обратно, когда зверь-не зверь уже не ждал, что кто-то может пройти по дороге до его следов и не скрывался. Или же граф вычислял, где примерно может зверь прыгнуть через поток или пройти по влажной траве в стороне от дороги, и почти всегда находил там то, что искал. Следивший медведь был не один, различались размеры следов, размах шага, повадки зверей, которые то прыгали через ручьи, то переходили их вброд. Но всегда кто-нибудь из зверей шел за отрядом.
Много, много раз за время этой экспедиции встречались взгляды графа Черноу и охотника Тихого.
«Вон там!» — показывал граф.
«Ну и что?» — пожимал плечами Тихий, — «Он же и не думает мешать… Пусть себе».
Граф доверял Федору Тихому, и был уверен — он многое знает. У него с Тихим (у двух «немых»!) сложилось полное взаимное понимание. И как у немых, и как у посвященных в тайну. В одном лишь они расходились: граф Черноу все сильнее опасался медведей, которые следили за отрядом. А Тихий совершенно их не боялся, он только очень не хотел, чтобы люди узнали об этих разумных медведях. Граф Черноу не понимал, почему это необходимо, и раздражался. Он понимал, что многого не понимает; быть может, не понимает самого главного, и это его тоже раздражало.
Граф Черноу и правда многого не понимал… Например того, что ему совершенно ничто не угрожало со стороны этих странных медведей. Что даже возникни для графа опасность, медведи будут помогать ему и не допустят его гибели.
Тем более граф не понимал, что для медведей он был не совсем человеком. Ведь граф Черноу не говорил на русском языке, а общался знаками, жестами и мимикой. То есть был немым, как Тихий, и если даже человеком, то не такой, как остальные люди.
К тому же Черноу никогда не стрелял в медведей и не хотел по ним стрелять. Черноу помешал стрелять другим в медведицу, когда они были уже готовы открыть огонь.
Наконец, Черноу дружил с Тихим, и общался с ним без слов — встречаясь глазами, обмениваясь эмоциями и переживая общие душевные состояния. Тихий не очень удивился бы, узнав — до какой степени служит талисманом его дружба, а вот Черноу поразился бы до крайности.
Так и охотились они, бродили по склонам Саянских гор, по темнохвойной тайге, собирая и обрабатывая шкурки птиц для чучел, готовя экзотические украшения для старинного замка Черноу. Разбили один лагерь на реке Амол, и второй на реке Поя. В этом втором лагере они пережили долгий шумный дождь, после которого на старой дороге одна лужа переходила в другую, на берегах которых Черноу сделал очередные находки следов.
Обработав шкурки и отправив в Малую Речку надежных людей с этим грузом, охотники переместились за сорок километров, на порожистую Красную реку, которая несла в себе столько глины, что и правда казалась красной, а пить из нее воду не стоило, столько в ней было земли. На маршрутах старались пить из других речек, из фляжек с кипяченой водой. Для приготовления еды воду отстаивали, выбрасывая добрый килограмм красных частичек глины, скопившихся на дне двадцатилитровой кастрюли.
Именно в этом лагере на Красной речке Черноу собирался охотиться на самых экзотических птиц: на дикушу в глухих кедровниках возле самого лагеря, на беркута в горах, выше по Красной реке, а в болотах, в которые впадала Красная река, Черноу собирался охотиться на рогатого филина. Обо всех этих птицах и не слыхали в Австрии и во всей Европе; сосед, тоже немецкий граф Епифаноу, должен был лопнуть от зависти. Подумаешь, африканский павлин и чучело крокодила! За такой экзотикой, как у Черноу, надо ехать в по-настоящему дикие края, в Сибирь, а не в какую-то Африку!