Да к тому же этот медведь очень уж напоминал того, другого, что приходил ночью к избушке. Нет, это был не тот же самый зверь! Но то же странное, целенаправленное поведение, очень похожее на поведение человека…
Медведь молча рассматривал Таньку, и девочка почувствовала почему-то, что бояться его совсем не надо. Ни угрозы, ни хищного интереса не было в позе животного, в выражении глаз и морды зверя — только доброта и интерес.
Внезапно медведь начал фыркать, понижая и повышая тон, делая разные паузы между звуками. Так же точно фыркал и медведь, напугавший ее в избушке охотника! Но тот зверь не только напугал, он еще и научил ее кое чему… И Танька ответила медведю таким же фырканьем, какое слышала от того, первого.
— У-уфф! — примерно такой звук вырвался у медведя, и зверь опустился на зад.
А для Таньки началась другая, невероятная жизнь. Если бы Танька читала фантастику, она, наверное, сравнила бы себя с человеческим детенышем, выросшим на другой планете. Но Танька фантастики не читала, да и вообще плохо умела читать. А с этой осени, осени 1996 года она стала забывать даже и то невеликое умение читать, какое у нее было раньше.
Глава 15. Невеста медведей
Таньке опять не спалось, и вообще ничего толком не делалось. Не хотелось совершенно ничего. Ни спать, ни играть, ни даже думать. Все как всегда — спит беспробудно, мерно сопит бурая туша. Шебуршатся Яшка с Петькой — опять шлепают картами, паршивцы.
И опять тоскливо, тошно… В Старых Берлогах всегда немного тоскливо — потому что можно только спать. Ну, почти только спать, скажем так, больше заниматься как-то нечем. А ведь она не может спать всю зиму.
Таня встала, прошла по проходу чуть дальше и выше, ближе к выходу. Тут было холодней, а в сильные морозы совсем плохо. Печурка выручает, но с каких пор? С тех пор как она, Танька, сама может сделать работу мужика, наготовить дров. Со второй зимы это все так, а в первую было совсем худо. Появись в первую зиму Яша с Петей — скорей всего, пропали бы от холода. В первую зиму Таня куталась во все, что только нашлось в медвежьем городе, тряслась от холода, прижимаясь к бурым теплым тушам.
Они ее жалели, медведи. Коршун и Мышка клали между собой, согревали собственным теплом, и Таня постепенно согревалась, чуть не сутками спала между этими двумя… проснешься и сразу пугаешься — неужели опять среди людей?! Неужели слева пьяная мать, справа — такая же бабушка?! Сейчас послышится классический стон:
— Танька… Тошно мне… Тошно! Похмелиться дай, принеси, Танька…
Уже стискиваешь зубы, кулаки… и тут вдохнешь холодный смрад берлоги, и сразу же так хорошо…
Все плохое позади, ты уже дома! В полусне протянешь руку, пощупаешь огромный холодный нос, клыки за тонкими губами, а нос еще сморщиться и фыркнет. Вот и лапы, все в длинной шерсти, с такими длинными надежными когтями, а если протянуть руку изо всех сил, можно нащупать и ухо… круглое, большое ухо, и оно от твоего хватания само по себе напряжется, вывернется из руки. Все такое большое, надежное, все доказывает — ты уже не среди алкоголиков… И можно вздохнуть от удовольствия, перевернуться на другой бок, прижаться головой к груди, вдохнуть сложный острый запах зверя, и почувствовать тяжеленную лапу на плече или на боку. И знать, что тебя не ударят, не унизят, не отнимут еду, чтобы влить в себя то, что они вливают в себя. Боже мой, до чего хорошо!
В свое второе лето Танька как смогла, заготовила дров, договорилась с медведями, и ей дали эту часть берлоги, чтобы она могла жить зимой. А «буржуйку» медведи украли… Танька так и не поняла, где. Так и поставили эту «буржуйку» с изогнутой трубой, чтобы не заваливало снегом, и позволили топить, если станет уж совсем невыносимо. Во вторую зиму почему-то было не так холодно. Танька понимала, почему — у нее больше одежды, есть валенки… Да и попросту она куда сытее. Все больше мясо, все больше всухомятку, редко-редко варит она себе суп или чай, а от сытной жирной пищи только становишься крепче. Приятный жирок стал ложиться на ребра, на бедра, и на таких, покрытых жирком сытых ребрах не так страшны стали рубцы — след времен, когда маманя повадилась драться палкой. Рубцы тоже побледнели, заплывшие жиром, на тугой, плотно облегающей коже.
Танька следила за собой: мылась водой, а зимой снегом, или растапливала снег. Медведи посматривали на ее ведро, потом попросили научить их носить в ведрах все, что нужно. Пожалуйста, Таньке не жалко! Танька показала и как носят в ведрах воду, и как хранят в них всякие припасы. Танька знает — медведи ее не тронут, им вовсе не нужно ни ее тела, ни глумливо закричать ей вслед, ни напугать, ни смутить. Если звери и видели, как моется Татьяна, им было только интересно, и они учились.