— Вам, а не кому-нибудь другому, досталась такая почетная задача — завершить окружение!
Дыбачевский горделиво выпрямился:
— Вашу задачу выполним, товарищ командующий!.. Дивизия окружит противника и первая войдет в Витебск...
— Ну, насчет Витебска вы рано замахнулись, и я вам пока ничего не приказываю, — ответил Березин. — Выполняйте то, что необходимо. Витебск от нас не уйдет!
Дыбачевский и Черняков откозыряли генералам и вышли из блиндажа.
У генеральской машины Чернякова ожидал Крутов. Дыбачевский приказал полковнику, как только полк перейдет железную дорогу у Замосточья, развертывать батальоны и готовиться к наступлению на Добрино.
Не задерживаясь ни минуты возле генерала, Черняков остановил чью-то машину и попросил шофера «подбросить» его и Крутова вдогонку за полком.
— Видал? — спросил он Крутова, когда они слезли с машины.
Не останавливаясь, оба офицера почти одновременно потянулись к своим планшетам, где под прозрачным целлулоидом лежали карты, развернутые на необходимых квадратах. Черняков сразу сосредоточился на размышлениях о том, как лучше расставить силы, чтобы выполнить приказ, который надо было отдать комбатам на остановке. Он смотрел на карту, чтобы полнее представить себе местность, на которой предстояло действовать.
Да, трудный театр военных действий выпал на долю армии. Куда ни ступи на запад от Витебска, от самой Лучесы до озер Сарро и Липно, на десятки и сотни квадратных километров раскинулись леса и болота. Среди непроходимых топей, среди чащоб, между озер, по узким гривкам сухой земли пролегают тонкие ниточки грунтовых дорог. К ним привязана вся техника. Мотор бессилен среди топей и болот, не пройдут там и колеса пушек, как бы ни бились кони в постромках. Значит, волей-неволей держись дорог, как бы далеко они ни уводили в обход урочищ и оврагов. Сама местность помогает здесь немцам. Узкие горловины — дефиле между озерами Добрино и Городно, Сарро и Липно, между глубокими болотами и густыми лесами, кажется, для того и созданы, чтобы здесь обороняться, а не наступать. Тут все на руку врагам...
Исподтишка наблюдая за Черняковым, угадывая смысл его раздумий, Крутов должен был признаться себе, что военное дело неизмеримо сложней, чем он считал раньше. Оно способно захватывать, покорять человека. В нем, как и в искусстве, нельзя быть ремесленником, а только мастером. Любые сведения о противнике мертвы, если их не оживить работой собственного воображения. Или техника. Это совсем не заранее заданные физические свойства моторов, металла, механизмов. Это очень переменная величина, целиком зависящая от того, кто ею распоряжается... Сложными, неуловимыми подчас путями идут размышления в голове человека. Стоило только вспомнить об искусстве, как мысли Крутова переключились на свою жизнь, на личные переживания... Как же резко иногда обстановка заставляет менять понятия. Назови ему еще год назад военное дело искусством, он и не подумал бы связывать его с живописью, которую он избрал для себя пожизненной профессией. А сейчас?.. Или с годами он по-иному взглянул на жизнь? Как ни странно, в обоих случаях он видел сейчас один источник, питающий и размышления командующего перед боем и поиски художника, — творчество!
На минуту Крутов представил себя прежним студентом-художником, попавшим сюда, на эту дорогу, с этюдником, с красками. Не скажешь, что здесь не на что взглянуть! Уж он бы постарался схватить и закрепить на холсте вон те бегущие по лугам тени от облаков и серебристые купы ракитника над Лучесой. Или вон тот окоп! Прежде всего в глаза бросается игра солнечного света на светлом песчаном бруствере, сочность теплых тонов...
Как ни заставлял себя Крутов выискивать самые выгодные экспозиции, художника в нем все время забивал военный, видевший не только оттенки красок, а умеющий тактически оценить расположение окопа для обороны, выгоду ракитника для просочившихся автоматчиков. От такого «двойного» зрения становилось даже досадно.
Раньше, в мечтах поднявшись до светлого Дня Победы, он демобилизовывался, начинал новую, необыкновенную жизнь. При одной мысли об этом душевный трепет охватывал его и в пальцах пробегала дрожь нетерпения: «Да когда же я возьмусь за карандаш, за кисть?» Теперь все казалось сложнее. Хотелось, страстно хотелось, чтобы эта война была последней, чтобы не повторялись эти гибельные для человечества катастрофы. Строят же от наводнения дамбы, от засухи — каналы, находят от эпидемий прививки. Неужели нельзя оградить народы от войн?