— Я воевал еще мало, но думаю, что успею наверстать с вашей помощью!
Офицеры рассмеялись, а Черняков сказал:
— Они — товарищи и просятся в одну роту. Хорошая дружба на войне не мешает. У Еремеева как раз одна из рот без офицеров, вот мы и направим их туда. Будем надеяться, что они полюбят наш полк! — Он обратился к генералу: — Вы будете говорить, товарищ генерал?
Дыбачевский не спеша поднялся, обвел глазами людей, и все смолкли. Говорил он о том, что недалеко новые бои, что надо учиться воевать так, чтобы заслужить благодарность Верховного Главнокомандующего и чтобы дивизия получила почетное звание «Витебской».
Крутов и Малышко покинули блиндаж командира полка первыми и сразу же свернули с дорожки в лес. Под ногами похрустывал схваченный легким морозцем снежок, не успевший растаять в лесной чаще.
— Ты чего это, будто не в своей тарелке? — спросил Крутов. — Сам не свой!
— Понимаешь, серьезное задание. Могу я тебя, как товарища, просить об одной услуге?
— О любой, лишь бы в моих силах! — горячо ответил Крутов. — И вообще, к чему такое предисловие?
— Организую разведку на Тишково. «Язык» нужен до зарезу. Я сам иду с группой захвата...
— Ну, это ты брось! Ты же не рядовой разведчик, а ПНШ, и полковник этого тебе не разрешит. Дыбачевский и так смотрит на него косо, а случись что с тобой, это же скандал на всю армию. Ты об этом думал?
— Думал. Все улажено. Полковник не разрешал, но генерал сказал: «Ничего, пусть сам идет! «Язык» должен быть...» Все должно получиться. Нужно только организовать огневую поддержку группе и отвлечь внимание противника от того участка, где мы намерены действовать. Тогда все будет в порядке!
— Говори, что я должен сделать?
— Возьми на себя организацию поддержки. Ты изучил передний край и хорошо знаешь, что надо делать. И потом... не уходи из траншеи, пока я не вернусь. Идет? Я буду спокойнее себя чувствовать, если буду знать, что ты за мной смотришь...
В блиндаже друзья набросили на себя маскхалаты, чтобы пойти к месту предполагаемого поиска и там обо всем договориться практически.
— Э-гей, дружки! К восьми вечера быть здесь! — предупредил их дежурный офицер.
— Ладно, — ответил Крутов. — К восьми вернемся!
Однако они задержались. Воспользовавшись сумерками, Крутов предложил осмотреть весь путь почти до самых проволочных заграждений противника. Не долго думая, они вылезли из окопа и ползком спустились в лощину. Подход был удобный до самого противотанкового минного поля. Оно не должно было помешать поиску.
Возвращались они в штаб полка усталые, но очень довольные. Малышко шутил, то и дело подталкивал Крутова плечом и вел себя как мальчишка. Крутов тоже не оставался в долгу.
Дежурный встретил их грозным окликом:
— Эй, «именинники», где вас черти носили до сих пор? Быстрей к столу!
Малышко проголодался и хотел сразу подсесть к закускам, но на него закричали:
— Куда с мочалками? Погоди...
«Мочалками» именовали маскхалаты. Пришлось по случаю торжества переодеваться.
Кроме своих штабных офицеров за столом сидели капитан из отдела кадров и командир минометной батареи Кравченко — веселый и голосистый человек.
Кто-то немало потрудился над организацией ужина: вместо котелков на столе стояла обычная посуда, и, если считать по-фронтовому, было что выпить и закусить.
Кравченко — добровольный тамада — поднялся со стаканом в руке и, тряхнув чубатой головой, гаркнул:
— Поднимем, товарищи, этот тост за удачу нашим друзьям-товарищам, какая кому необходима!
— За удачу! — поднялись остальные и потянулись через стол чокаться с Крутовым и Малышко.
Друзья переглянулись. Неизвестно, о какой удаче говорил Кравченко. Может быть, он подразумевал награды? А они желали себе удачи только в одном, — чтобы поиск прошел благополучно. И потому, что никто не знал того, что знали они вдвоем, товарищи заговорщицки подмигнули друг другу:
— За удачу!
На короткое время установилась тишина. Слышно было, как постукивали вилки и ложки, кто-то, аппетитно чмокнув произнес:
— Эх, мала наркомовская норма. Повторить бы...
В ответ только засмеялись.
За столом заговорили кто о чем. Минометчик Кравченко, не найдя собеседников по нраву, встал со своего места и втиснулся между Крутовым и Малышко.
— Эх друзья мои, ползунки-человеки, — обнял он их за плечи. — Люблю я вас больше всех. У меня братан был, ростом с тебя, Павло, рубака-кавалерист. Про Доватора слышали? Так вот, с ним в рейды ходил. Погиб!.. — стиснув зубы, он хватил кулаком по столу так, что посуда подпрыгнула. — Не успокоюсь, — гневно, с затаенной болью воскликнул он, — пока все гитлеровское племя на распыл не пустим. Думаете, я кто? Бахвал? Я — артиллерист! Ты не знаешь, и никто не знает, а я скажу тебе, Крутов, не я, — слопали бы тебя фрицы на той высоте. Черняков мне командует: «Огонь!», а сам забыл, что у меня всего с полсотни мин на батарее. Где взять? А я взял, потому что у меня везде дружки. Только сказал «выручайте», сразу три подводы мин из соседнего полка на огневую пригнали... А ты знаешь мою стрельбу, у меня вторая мина уже лупит прямым попаданием. Вот пусть Малышко скажет, он видел, не даст соврать.