Она никогда не думала, что мужчина может быть таким, словно выбитым из валуна, а после обкатанным ярыми божественными потоками до гладкости и округлости каждой мышцы. Грудь, покрытая завитками тёмных волосков, плечи словно опора теремного свода — до того надёжные, срубленные на века, живот твёрдый, чуть дрогнувший под пальцами, которыми Ведана ощупывала всего его, впитывая каждое горячее прикосновение.
— Балуешься, — улыбнулся Медведь ей в губы. — Щекотно.
Вот уж, верно, ему щекотно, словно букашка какая по его могучему телу ползает. Ведана рассмеялась тихо, откидывая голову. Медведь тут же прижался рагорячённым ртом к её шее, слегка вбирая кожу. Задрал исподку и одним рывком сдёрнул прочь. Огладил спину чуть шершавыми ладонями.
— Моя очередь, — и накрыл губами остро торчащую, требующую его ласк грудь.
Наверное, стон Веданы был слишком громким в тишине уединённой избы. В ушах зашумело, погасли ещё доносящиеся с улицы звуки бушующих повсюду Колядных гуляний. Она упёрлась ладонями в колени старосты, позволяя делать с ней всё, что пожелается. И он скользил языком по твёрдым вершинкам, вбирая их в рот, перекатывая, осторожно сминал ладонью то одну округлость, то другую. И между ног пекло уж, мелко билось вожделение, не давая забыться.
Тихо стукнул о пол накосник, когда Медведь удивительно ловко распустил косу Веданы, растрепал волосы её по плечам, жадно зарываясь в них пальцами. Поднялся тягучими поцелуями по шее и вернулся к груди, словно никак насытиться не мог неспешным изучением её тела.
— Не могу больше, — честно призналась Ведана, ловя в ладони его лицо, перебирая короткую бороду на щеках. Заглянула в глаза — почти чёрные, заполненные бездной раскалённого желания. Медведь улыбнулся шало и, чуть приподнявшись вместе с ней, сдёрнул порты. Провёл пальцами между её напряжённых бёдер, словно сомневался ещё, что она готова. Смешной.
— Я осторожно, — почти прохрипел, медленно направляя себя вовнутрь.
Ведана выдохнула с громким стоном. Перед глазами словно вспыхнуло что-то и закружилось, качая над полом, как в колыбели, когда она почувствовала, как Медведь заполняет её. Неспешно, тесно. Он и вправду везде большой — даже больно слегка — но только на миг, пока не соединились их тела полностью, став так необратимо, так правильно, единым целым. Ведана только дух перевела — пару вдохов и выдохов — и начала двигаться сама, лишь позволяя чуть направлять себя, поддерживать под спину.
Они свыкались с друг другом — всё больше с каждым скользящим толчком. Медведь выдыхал отрывисто сквозь зубы и глушил каждый невольный рык, вжимаясь губами в шею Веданы. Становилось всё легче и легче, становилось жадно — вобрать его ещё полнее! И ещё — да, так…
— Ведана, — то и дело касался ушка его хриплый стон.
Сильные руки сжимали горячим кольцом. Ладони блуждали по плечам, по бёдрам, приподнимая и опуская так, как нравилось ему. Как нравилось ей тоже. Кожа скользила по коже, блестящая от пота, солёная, пряная под губами и языком. Зубы его оставляли следы — влажные и чуть болезненные, когда не мог он уже сдерживаться и только лишь ласкать — брать хотел всю. А после прохладные ресницы неожиданно касались шеи. Тугие соски тёрлись о мягкую поросль на груди Медведя — и всё тело содрогалось мелко, сладко, от этого восхитительного чувства объятости им — с головы до ног. И он — весь внутри, растягивает, владеет, как под себя затачивает — чтобы не смогла забыть, не смогла больше желать кого-то другого. Она не сможет. Точно не сможет никогда.
— Рехнусь сейчас, — выдох в распалённую глубину рта.
Медведь рывком опрокинул Ведану на лавку, подхватил колени на локти, раскрывая её ещё полнее. Бесстыднее. Задвигался бешено, словно и впрямь обезумел. И казалось, что искры сейчас взметнутся над ними и пожар случится в избе — не потушишь ничем. Ведана всхлипывала отрывисто, метясь головой по ложу, отбрасывая от лица прилипающие к коже волосы. Приподнимала бёдра, опираясь на сильные руки.
Заполняло её безумие, словно ветер пустынный, забирающий последнюю прохладу, раскаляющий, иссушающий до самого дна.
С каждым яростным толчком — будто земля качается, и мир идёт трещинами, рассыпается, оставляя вокруг только вязкую бездну тёмного, как воды летнего омута, желания.