Утро выдалось тёплым, душистым, наполненным цветами и светом, переливающимся, дымчатым, медвяным, летучим и шепчущим. Утоптанная тропа гулко вторила ударам ног.
Я покажу вам всем! Вы у меня узнаете!
Медянки, медянки! - острое как змеиный язычок, металлическое слово отбивало каждый шаг, пахло кровью при вдохе, заставляло крепче сжимать лямки рюкзака.
Светлые шелковистые камни пеклись на нагретом песке. На них подрагивала тень листьев. Прыгнула лягушка и тут же растворилась в зелёной воде.
Он долго ждал. Медянки-то, конечно, сразу сообразили, что к чему, головы больше не высовывали. Ладно, сами напросились.
Мальчик огляделся. Потыкал ножом под камнем. Вытащил порошок. Насыпал вокруг камней. Они же точно тут, ну а где ещё, вон и норка под камнем какая...
Пригляделся. Вытащил петарды, засунул в норки. Чиркнул спичкой. Горячая сера отлетела, воткнулась прямо под ноготь. Ой. Снова чиркнул. Поднёс к скрученным серым ниткам. Благоразумно отошёл в сторонку. Взорвалось не сильно, сплошное разочарование. Чертыхнувшись, оценил масштабы разрушения. Прямо скажем, паршивые - камень и на миллиметр не сдвинулся. Ну, может, хоть задохнутся. И сдохнут.
Он ещё раз потыкал ножом и хотел высыпать остатки стирального порошка в норки, как вдруг увидел дымок. И обмер. Последняя петарда не взорвалась. Огонь лениво и слабо пожирал нитку.
Вместо того, чтобы броситься в кусты, он завис в пространстве, во времени, во всём этом чёртовом мире…
Бахнуло.
Обратно бежал без крика. Рука горела и взвивалась раскалённой волной. Он не плакал, нет. Ещё чего, вчерашнего хватило.
Мамы не было. Не было мамы! Да что ж это такое, в конце концов!
А этот спокойно сидел в кресле. Может, дремал, наверняка дремал, дрых как суслик в его доме. А потом сразу спружинил, вытянулся и оказался посреди комнаты.
- Что с тобой?
- Ничего!
- Как ничего? А ну покажи!
- Ничего, сказал! Ни-че-го!
И слёзы полились в три ручья, затапливая щёки, рот, комнату и окна. Рука горела.
- Чёрт! Где тебя так? А ну давай руку!
Когда пришла мама, оба сидели как памятники. Один в одном конце комнаты, другой в другом. И оба смотрели в экраны телефонов. Рука была умело забинтована.
Мама вздохнула и ничего не сказала.
А должна была сказать! И должна была надоесть с этими своими глупыми вопросами и жалелками. А она просто утопала в кухню. Вообще красота.
7
Голоса шли со двора, с розового, набитого мошками и пылинками закатного воздуха. Слова смешивались с самим вечером и медленно вплывали через форточку в темнеющий дом.
- Это где, интересно, он медянок нашёл? Сколько тут хожу, всего пару раз видел.
- Что ещё за медянки? - голос тёмный, тягучий, будто бы и не мамин.
- Да змейки такие.
- Вообще не ядовитые?
- Ну… кто как говорит. Бабка у меня так вообще болтала - кого укусит медянка, тот до заката не доживёт.
Он обмер за стеной, прижался щекой к прохладной раме. Дебил, блин! Так ведь закат-то был вчера!
- Тьфу на тебя!
В ответ - тихий смех. Ти-хон. Так этого хмыря зовут.
- Да они укусить-то не могут. А сами глупенькие, вроде ужей. Так-то они и есть ужи, только другого цвета. Я посмотрел, на пальце ни одной царапинки. Так уж… напугался.
Жгучая волна стыда. Ненавижу.
- А как же ты думала? Я бы тоже напугался. И сейчас бы даже. А я уж на этих гадов насмотрелся. А если бы пацаном был, кирпичей бы наложил, факт. Твой-то ещё смелый.
Выдох. Ещё выдох.
- Мне лет десять было, вот как ему сейчас, так мне друзья за шиворот лягушку кинули. Не, ну ты прикинь! Сволочи. Орал до Луны. А потом с ними полгода не разговаривал.
Смех, плеск воды. Маме, видно, весело.
- А они прикольные вообще, эти змейки. Вот иди сюда, покажу.
- Да лучше ему покажи.
- Захочет, покажу. Пока не хочет, и не надо. Чего давить на человека? Такой стресс. Привела мужика, а ему новость - вон на тебе, привыкай!
Снова смех.
- Смотри-смотри! Смотри, какие головушки. А глазки! Таких ведь глазок у опасных змей не бывает. Говорю же - уж и уж. Не, ну ты посмотри, какие глазки!