Людвиг бережно приподнял свою жену из креста, подал ей костыли и, обняв за талию, повел ее на кухню.
— Только ты, пожалуйста, не откладывай, Людвиг. Прямо с утра и отправляй Пита, — говорила Энн мужу. — И скажи ему, чтобы он без Джоунса не возвращался.
— Хорошо-хорошо, милая. Я так и сделаю. Только ты не волнуйся, пожалуйста.
Дик Джоунс стоял у окна и задумчиво смотрел вдаль. Река казалась холодной, деревья дрожали на ветру, а небо было таким серым, словно оно и не знало другого цвета. Мир стал беспощаден к нему, Дик разом утратил вкус к жизни. Чувство страшного одиночества, страшной отчужденности охватило его. Они с Мэгги были связаны — она и он — самой тесной связью, какой могут быть связаны два человека, но какими же они остались чужими! Как мало знала она его и как мало знал ее он! Остается жить одними воспоминаниями. Тогда он закричал. Заметался…
Подошел к зеркалу. Это было красивое большое овальное зеркало в роскошной резной позолоченной раме. Он посмотрел на свое изображение в зеркале: щеки ввалились, волосы спутаны, враз почерневшие глаза глубоко засели в своих впадинах. Это было лицо пойманного в капкан зверя.
Он сел в кресло, отвернувшись от зеркала, и закрыл глаза. Так он тупо просидел час, показавшийся ему вечностью. Он не чувствовал ни грусти, ни сожаления. В памяти всплывали лица. Лица и годы. И наконец — это последнее, такое близкое и теперь уже такое далекое лицо. «Я потерял ее, — подумал Дик. — Потерял навсегда, безвозвратно. Нельзя уже более надеяться, что она еще может опомниться и вернуться».
Дик посмотрел в окно. Поблескивающая река, мельница и плоский контур равнины, над которой вздымался небосвод, подобный внутренней стороне гигантской раковины, где в нежном молочном перламутре мерцала жемчужина луны.
Он открыл окно, вдохнул сырой и теплый ветер. «Что со мной творится? — подумал он. — Почему я стою здесь и ловлю руками воздух, словно этот воздух — прядь ее волос? Слишком поздно. Ничего нельзя вернуть. Ничто не возвращается. Так же, как не возвращается прожитое мгновение».
Время перестало для него существовать. Он глядел в темноту… Что-то нарушилось. Магический круг разомкнулся, остались лишь сетования, а надежда разбита вдребезги. Его взгляд скользнул по фасадам домов. Несколько освещенных окон. За одним из них сидит женщина, ее взгляд неподвижен. Дик схватил со стола фотографию Мэгги, разорвал и выбросил. Забыть… Какое слово! В нем и ужас, и утешение, и обман. Кто бы мог жить, не забывая? Но кто способен забыть все, о чем не хочется помнить? Шлак воспоминаний, разрывающий сердце. Свободен лишь тот, кто утратил все, ради чего стоит жить.
Когда время приблизилось к вечеру, он стал с безумным волнением ждать, придет ли Мэгги. Он твердил себе, что она наверняка придет, и сам этому не верил. Время шло. Она не появлялась. Бессмысленная жажда мести вспыхнула в нем. Ему хотелось душить, топтать, бить ее, волочить по полу, уничтожить… И в то же время все в нем было пусто. Раньше жизнь его была полна через край, ни о чем другом, кроме Мэгги, он не мог думать. Дни для него летели, как часы. Едва у него выдавалась минута, когда он хотел заняться чем-нибудь серьезным, как мысли его уносились прочь; проходило четверть часа, и он, очнувшись, чувствовал, как сердце его замирает, охваченное жадным стремлением, в голове стоит туман, и весь он поглощен только одним: «Любит ли она меня?»
По улице бродила ночь; жирная, властная ночь, которая обрушивается на спину запоздалого прохожего, вонзает свой хищный клюв ему в затылок.
Дику впервые стало скучно. Скука просачивалась сквозь щели брусчатки, прорастала, как сорная трава, на утрамбованной земле тротуара; выстраивалась вереницей на крыше. Скука — это недавний дождь, застывший лужами в выбоинах дороги; это заляпанные грязью стены. Это сохнувшее на улице белье, секомое ветром. Скука — это взгляд, приподнимающий тяжелые веки гардин и тотчас прячущийся во мрак, едва случайно столкнувшись с чьим-то взглядом.
Ничто не соблазняло Дика Джоунса: никакие развлечения, ни женщины, ни яства и напитки, ни работа. Он со всем покончил счеты. Его тяжелое, волевое лицо превратилось в маску беспредельной скорби; ни один человек не выстрадал столько и не страдал так, как он. И только одно оставалось как прежде: он еще любил ее, никогда не переставал любить и будет любить только ее до самой смерти. Но Мэгги больше не вернется. Он это знал. А раз нет ее — нет и его. Он плакал над ней и над собой; и из глаз его катились жалкие, недостойные слезы, ничего не смывая: ни любви, ни ненависти…