И вот, оказывается, его сын Роже в возрасте двадцати двух лет покончил с собой.
"В течение многих месяцев посещал игорные дома в Латинском квартале и проигрывал крупные суммы".
Что касается дочери старого Кампуа, то она была замужем и имела сына. Видимо, это и был тот молодой человек, который сопровождал своего деда к Маликам.
Может быть, и ее нет в живых? А что стало с ее мужем, неким Лориганом? Об этом в досье не упоминалось.
- Не пойти ли нам выпить кружечку пива, Люкас? Как в былые времена, они отправились в пивную "У дофины", рядом с Дворцом правосудия. Воздух благоухал, как спелый плод. Иногда, сквозь палящий зной, прорывались свежие порывы ветра. Приятно было смотреть, как поливочная машина разбрасывает широкие ленты воды на раскаленный асфальт.
- Хочешь знать, чем я занимаюсь? И я об этом же думаю. А ведь этой ночью я мог иметь серьезные неприятности. А вот и Торранс!
Толстяк Торранс, которому поручили разыскать Ми-миля, знал, где его найти. Он быстро справился с поручением.
- Если только за последние два дня он еще раз не сменил профессию, то работает служителем в зверинце, и вы, шеф, можете его найти в Луна-парке... Официант, кружку пива!
Затем к ним подсел Жанвье, славный Жанвье. Какие все они были милые в этот день, и как приятно было снова их всех увидеть, поработать вместе, как прежде! На круглом столике, за которым они сидели, выросла уже целая горка тарелок.
- Что именно вы хотите узнать о фирме "Аморель и Кампуа", шеф?
- Все.
- Минутку...
Жанвье вытащил из кармана клочок бумаги.
- Начнем со старого Кампуа. В восемнадцать лет приехал в Париж из родного Дофине. Хитрый и упрямый крестьянин. Сначала служил у подрядчика-строителя в квартале Вожирар, потом у какого-то архитектора, наконец, снова у подрядчика из Вильнев-Сен-Жорж. Там и познакомился с Аморелем.
Аморель, родом из Берри, женился на дочери своего хозяина. Вместе с Кампуа они скупили земли вдоль берегов Сены, вверх по течению от Парижа, где и создали свой первый песчаный карьер. С тех пор прошло сорок лет...
Люкас и Торранс с лукавой улыбкой поглядывали на своего бывшего шефа, который бесстрастно слушал Жанвье, и казалось, по мере того как инспектор выкладывает сведения, Мегрэ постепенно становится все больше похож на прежнего комиссара.
- Мне удалось это выяснить при помощи их старого служащего, дальнего родственника моей жены. Я с ним едва знаком, но несколько рюмок развязали ему язык.
- Продолжай!
- Обычная история всех крупных предприятий. Несколько лет спустя Аморель и Кампуа стали обладателями полудюжины песчаных карьеров в верховьях Сены. Не довольствуясь транспортировкой песка на баржах, они обзавелись буксирами. Кажется, тогда это наделало много шуму, потому что тем самым Аморель и Кампуа разорили владельцев судов на конной тяге. Перед конторой компаньонов на острове Сен-Луи происходили демонстрации протеста. Эта контора, пусть более скромная, тогда уже помещалась там же, где и сейчас. Аморель стал получать угрожающие письма. Но он держался стойко, и постепенно все утряслось. В настоящее время это огромное предприятие. Я не очень-то представлял себе, насколько оно велико, а когда узнал, просто обалдел. К песчаным карьерам прибавились каменоломни. Потом Аморель и Кампуа стали акционерами судоверфи в Руане, где строились для них буксиры. Теперь они владеют большинством акций не менее чем десяти предприятий, занимающихся речными перевозками, каменоломнями, постройкой судов, а также берут подряды от государства на строительные работы и участвуют еще в одном крупном деле по производству бетономешалок.
- Ну а братья Малики?
- К ним я и перехожу. Мой старичок мне о них тоже рассказал. Кажется, Малик-первый...
- Кого ты называешь первым?
- Того, который первым вошел в семью Аморелей. Подождите, я посмотрю свои записи... Эрнест Малик из Мулена.
- Точно. хозяину зверинца, сошел с поезда за одну станцию до Орсена.
Несколькими минутами позже Мегрэ спокойно вышел из вагона с видом человека, которому все здесь знакомо, перекинулся несколькими словами с путевым обходчиком, исполнявшим обязанности начальника станции.
Он сразу заметил, что в деревне еще жарче, чем в Париже. В самом деле, в долине в эти дни можно было задохнуться от зноя.
- Скажите, в этом бистро не очень скверное белое вино?
Вскоре оба они сидели за столиком.
Через час Мегрэ стало ясно, что путевой обходчик будет в эту ночь спать сном праведника. Ничего другого от него и не требовалось.
Что до комиссара, то он большей частью незаметно выливал содержимое своих рюмок, и когда несколько позже входил в садик гостиницы "Ангел", его отнюдь не клонило ко сну.
Ремонда удивилась, что он так быстро вернулся.
- А как хозяйка? - спросил он.
- По-прежнему не выходит из своей комнаты. Кстати, вам тут письмо. Его принесли вскоре после вашего ухода. Наверное, поезд тогда еще не отошел, и будь я не одна в доме, я успела бы отнести его вам на вокзал.
Конверт, как и положено, с траурной каймой.
"Сударь,
Прошу Вас прекратить расследование, порученное Вам мною в состоянии депрессии, вполне, впрочем, понятной, принимая во внимание мой возраст и тяжкое горе, которое на меня обрушилось.
Не исключено, что по этой причине я могла дать некоторым печальным событиям толкование, противоречащее подлинным фактам, и теперь жалею, что побеспокоила Вас.
Ваше пребывание в Орсене только усугубляет и без того тяжелое состояние членов моей семьи, и я позволю себе добавить, что нескромность, с какой Вы выполняете доверенную Вам мною задачу, бестактность, которую Вы уже успели проявить, заставляют меня просить, чтобы Вы уехали отсюда как можно скорее.
Надеюсь, Вы меня поймете и больше не станете беспокоить семью, испытавшую и без того так много горя.
Во время моего неосмотрительного визита в Мен-сюр-Луар я оставила у Вас на столе пачку денег - десять тысяч франков, предназначенных для покрытия первых расходов. Прилагаю к этому письму чек на такую же сумму и прошу Вас считать дело законченным. С наилучшими пожеланиями
Бсрнадетта Аморель".
Почерк крупный, заостренный, принадлежал Бернадетте Аморель, но стиль был явно не ее, и Мегрэ с лукавой улыбкой положил в карман письмо и чек, нисколько не сомневаясь, что прочитанное им сочинено Эрнестом Маликом, а не старой дамой.
- Я должна предупредить вас, что хозяйка недавно спрашивала у меня, когда вы собираетесь уехать.
- А что, она хочет выставить меня за дверь? Толстая Ремонда от смущения залилась краской.
- Вы не так меня поняли. Просто она говорила, что больна, что у нее сейчас приступы...
Мегрэ бросил взгляд на стоящие в углу бутылки - основную причину этих приступов.
- А еще что?
- Дом со дня на день будет продан.
- Так! А еще что, милая Ремонда?
- А еще прошу вас со мной не разговаривать. Я предпочла бы, чтобы она сама сказала вам все это. Она говорила, что мне неприлично находиться под одной крышей с мужчиной. Она слышала, как мы вместе ели в кухне, и набросилась на меня с упреками.
- Когда ей угодно, чтобы я убрался?
- Сегодня вечером. Самое позднее - Завтра утром.
- Но ведь здесь нет другой гостиницы?
- Есть, только в пяти километрах отсюда.
- Ладно, Ремонда. Вернемся к этому вопросу завтра утром.
- Но мне нечем вас кормить сегодня, и мне запрещено...
- Я поужинаю у шлюза.
Так он и сделал. Возле шлюзов обычно имеются лавки для речников. В тот день в бьефе как раз пришвартовалось много катеров, и женщины, окруженные малышами, закупали провизию в лавчонке, служившей одновременно таверной.
Все эти речники работали на Аморелей и Кампуа.
- Дайте мне, пожалуйста, пол-литра белого вина, колбасы и полфунта хлеба, - попросил Мегрэ.
Но это был не ресторан, а всего только лавчонка. Он уселся у края стола и стал глядеть на воду, бурлившую у подъемного затвора шлюза. В прежние времена крепкие лошади медленно тянули баржи вдоль берега, а маленькая босоногая девочка шла по бечевнику и погоняла их кончиком длинного прута.