– А мне Рафаил сказал, что на человека и без того постоянно что-то влияет – родители, учеба, СМИ…
– Разумеется! Тэо, я не смогу тебя убедить. Он превосходит меня. Все его внушения выглядят ненавязчивыми. А если покажется иначе, значит и в этом есть свой умысел. Пойми, когда я рассказываю о проекциях, для меня самого все это на половину – теория, которую личный опыт до сих пор подтверждает. Для него – не существует теории. Рафаил – один из старших. Он говорит только о фактах, либо предупреждает о теоретичности сказанного. У них такие правила. Старшими наставниками становятся единицы из нас.
«Как мало я знаю о пси-корпусе».
– От него можно получить все ответы на все вопросы?
– Повторяю тебе, дурачок, он будет говорить только то, что ты, по его мнению, должен услышать.
– Какую же он преследует цель?
– Лучше тебе не знать.
– И все же?
– Он сделает из тебя отрешенного наставника-наблюдателя и проведет через холод и тьму, чтобы ты отбросил все иллюзии и сомнения.
– Звучит интересно…
– Ты, что, совсем тупой? Это не игрушки. Все переживания будут настоящими – совсем как «дерево Саваны». Все твоя карма будет выворачиваться наизнанку.
– А зачем вы меня к нему направили?
– А кто же знал, что он тебя учить начнет… Видимо, что-то такое он в тебе увидел.
– Не знаю, что и сказать. Спасибо, что предупредили.
– Пожалуйста. Мне не жалко.
«Может, Вальтер просто приревновал ученика? Хотя, это вряд ли, думал я. На него совсем не похоже. Но такие вещи – мало на кого похожи. Ведь мы все шифруем свои неврозы, обряжая их в благовидные маски. Дескать, это я просто забочусь, предупреждаю…»
Я сам не верил этим своим мыслям. Просто на душе стало немного тревожно – мне было интересно наблюдать, как эта холодная энергия сочится сквозь правую сторону грудной клетки. И в то же время включился непокорный инстинкт ненасытного любопытства. «Да, я – марионетка, которой управляют за нити моих переживаний. Я – программа, действующая спонтанно (или механически?) под влиянием тысяч встроенных в нее функций».
Уже к вечеру вся моя блаженная отрешенность без следа улетучилась. Инерция снова взяла верх, сузив своими свинцовыми объятиями мое сознание до его повседневных границ.
Храм фальши
За тридцать дней до озарения
Я обратился в миграционную службу Цитадели, и передал им информацию о Серафиме – бизнесмене, которого я повстречал на поверхности. В тот же день, вечером в моем терминале появилось сообщение с казенной символикой, из которого я узнал, что Серафим благодаря моим «усилиям» станет модератором. В этом сообщении мне объявлялась официальная благодарность, а в самом низу была пометка о расширении для меня правительственной бонусной программы, и зачислении весьма приличной суммы на личный счет. Оказывается, Серафим подходил системе по каким-то важным параметрам, и должен был отправиться на курсы посредников (так у нас называют модераторов-надсмотрщиков, которые верховодят на поверхности мирской жизнью). Для Серафима – это был реальный карьерный взлет без шокирующего отрыва от мирской сансары. Так что, как ни крути – все были в выигрыше.
От меня по доброй традиции, без всяких формальных обязательств, полагалось завести с Серафимом подобие приятельских отношений, ознакомив его с местным бытом, чтобы он в новой для себя жизни, чувствовал поддержку. В частности, все мигранты с поверхности традиционно посещают «храм фальши» (так у нас называют огромный склад, где хранятся золото и деньги), куда я любезно согласился Серафима сопроводить.
– Тэо Михайлович, вы не представляете, как я вам благодарен! – сообщил он приторным тоном при встрече.
Кстати, по поводу моего отчества. Эта часть родового имени перешла ко мне от отца. Это было связано с нашими ни то русскими, ни то болгарскими корнями. Обычно, обращение по имени и отчеству подразумевало особый род почтения к его обладателю. И так как я сам в этой жизни ничего достойного уважения для системы пока не создал, то ощущал нечто схожее со стыдом, когда ко мне обращались по отчеству. Я вежливо попросил Серафима общаться со мной на равных.
– Как скажешь, – тут же с бесстыдной легкостью переключился он.
Мы проехали на транспортнике до площадки, вымощенной серыми плитами, которая примыкала к зеленому парку. Железная птица мягко прижалась к земле, и мы вышли. Серафим вертел головой как младенец, оглядывая все вокруг. Даже я, привыкший к местным пейзажам, понимал, насколько разительно они отличаются от мирской ветоши. Я невольно ощутил гордость – мне нравилось думать, что я сам как-то причастен к местному благолепию, которым Серафим так искренне восторгался.