– Выбор сильной личности тоже обусловлен причиной, – ответил Рафаил, – он также механичен, как и все в этой жизни. На уровне молекул и атомов нет не только выбора – там вообще ничего нет. А эта низкоуровневая среда, между прочим – куда ближе к истине, нежели мир личности.
– Сэмпай Рафаил, а что такое выбор? – спросил я в лоб, полагая, что раз уж мы все-таки говорим о выборе, значит, он где-то и как-то, но должен быть.
– Выбор – это иллюзорная индивидуальная воля.
– Значит, выбор есть как иллюзия?
– Верно. А избавление от этой иллюзии как раз и приравнивается к просветлению.
«Ох, – подумал я, – раз есть иллюзия, значит надо сразу же всенепременно говорить об избавлении от нее. Уже и грезами потешиться нельзя».
– Просветленный, – продолжил он, – видит, что действия происходят сами собой. Нечто движется, выбирает, но это – не ты. Ты перестаешь быть деятелем, и становишься наблюдающим деятеля. Человек делает, а наблюдатель – наблюдает.
– О! Точно! У кинофильма ведь должен быть зритель! – понял я, и тут же сообразил, что и зритель – лишь часть этого вездесущего сюжета в нашем космическом спектакле.
– Вот только не стоит путать зрителя с актером на экране, – сказал Рафаил, видимо прочитав мои мысли.
– Где-то я уже это слышал…
– Мы об этом уже говорили.
– А может, выбор чем-то похож на программные макросы? Это – когда я нажимаю одну клавишу, – пояснил я, – а программа выполняет все, что я запрограммировал на ее нажатие.
– Знаешь, Тэо, – ответил он, – ты принял теорию о выборе – довольно легко. Если бы ты знал, каких только опровержений я не наслушался. Люди проявляют удивительной силы изобретательность, чтобы не понимать эту тему. Рационализация включается на полную катушку. Но в конечном итоге сам выбор – это такая же рационализация, условная смысловая интерпретация совершающихся действий. Без интерпретации все иллюзии рушатся, поэтому люди за нее и цепляются – каждый, как может на своем уровне.
– Ну, я принял теорию умом, но я по-прежнему ощущаю выбор, – сказал я с грустью. Рафаил видимо уловил мой настрой.
– Всему свое время, – ответил он. – Пока ты не пережил – это просто теория, и переживания о фатальности мира – ничего не стоят. А когда переживаешь по-настоящему – нет никакой безысходности и уж тем более – никаких мыслей о прыжках со скалы. Пока ты ощущаешь выбор, ты продолжаешь выбирать, так же, как делал всегда. Но на деле эта жизнь, – он обвел взглядом пространство вокруг, – то, что происходит прямо здесь и прямо сейчас – это и есть тот самый кинофильм, который смотрит твоя душа – вечный зритель древнейшего спектакля.
Затем Рафаил поведал мне какую-то невероятную теорию о начале и конце творения, о том, что далекое будущее – это далекое прошлое. Они перетекают одно в другое. А «кино», которое смотрит душа, крутится по кругу (с краткими перерывами на «рекламу»), и длится оно примерно двести одиннадцать триллионов лет. Что Рафаил подразумевал под рекламой, я так и не понял – речь шла о неком «позиционировании освобождения». Начала, по его словам, у творения не было, но был вневременной момент «запуска» мира – что-то вроде инсталляции. Рафаил серьезно предупредил, что вся эта теория – непроверенная, как будто все остальные его теории являются доказанной истиной… Где-то в середине повествования я даже вспомнил фразу Вальтера о нем: «мужик мощный, но малость двинутый».
Вопросов о выборе у меня больше не было, и он начал третий – последний расклад Таро «на судьбу». На первой карте оказалась смерть, на второй – серая башня, на третьей – Фемида – богиня справедливости. Рафаил немного замешкался, и как мне показалось, изменился в лице.
– А вот и ответ, – сказал он серьезно. – То, к чему тебя приведет жизнь. Все арканы старшие. Интересная у тебя судьба малыш, – сообщил он, как мне показалось с оттенком печали в глазах.
– Мне тоже интересно, не поделитесь? А то интригуете… – произнес я чуть обиженно. Карты были невеселые и мое сумрачное настроение испортилось еще сильней.
Рафаил усмехнулся и, глядя на расклад, помотал головой. Мне было непонятно – то ли так звучало его «нет», то ли он увидел в этом раскладе что-то еще.
«Между гениями, пророками и сумасшедшими пролегает слишком тонкая и от того незаметная граница, – почему-то подумалось мне».
– Знаешь, – заговорил Рафаил загадочно, – есть такое слово «справедливость»… Это своего рода негласный закон, согласно которому каждый должен получить по заслугам. Так вот, иногда, справедливость в качестве воздаяния заставляет людей переживать проекцию… ощущение, что жизнь несправедлива и неправильна. И тогда, по воздаянию справедливости, эти самые люди, начинают думать, что никакой справедливости нет, а есть только беспощадная случайность и законы джунглей, где каждый живет по принципу «кто успел, тот и съел». Вера в хаос и вера в справедливость часто противопоставляются. Однако на деле – это одно и то же, – сказав это, он посмотрел на меня, видимо ожидая какой-то реакции.