Она стояла возле светящихся тусклыми огарками окон Михаила Ри и не знала, как быть дальше. Ноги сами привели сюда. С неприветливой кованой решетки, перегораживающей путь к высокому крыльцу, на нее смотрели расставившие крылья железные хищные птички. Стоило уйти, сделать это сразу, устыдившись своего поступка и сославшись на усталость, но она продолжала стоять, пока в окне не появился молчаливый силуэт. Вслед за этим, но не сразу, зашипел струйками пар, и решетка медленно распахнулась, приглашая подняться.
«Уже поздно, он видел меня», – вертелось в мыслях где-то между ненавистью к Новаку и отвращением к странному острову, все пороки которого олицетворял его главный художник. И все же она пришла сюда.
Дверь пришлось открыть самой, несмотря на аккуратный и долгий стук. Хозяин не спешил. Он показался в коридоре все в той же бежевой куртке, но уже поверх фартука, с его рук капала вода.
– Простите, не хотел замазать все тут краской. Особенно дверь и стены.
Стены это даже украсило бы – толстые, местами отставшие обои, и даже выцветшие, несмотря на отсутствие солнечного света. Но Арина промолчала. Поломанный паркет вел от двери сквозь узкий коридор к пятну света, в котором стоял Ри. Свет сочился сверху из-за приоткрытой двери мастерской.
– Вы одна?
Она кивнула.
– Значит, вы не боитесь меня?
Арина вложила пальцы в предложенную руку и пошла по узкой лестнице наверх вслед за хозяином дома.
Скорее всего, дом переделали, причем уже довольно давно. Весь этаж занимала мастерская, а окна выходили на улицу и смотрели на автоматические паровые ворота, в узкий переулок на слепую стену соседнего дома. Закат не был виден отсюда, но отрезался полоской на стене здания – словно ровный мазок по заплесневелым кирпичам.
Казалось, что он ждал ее и готовился к приходу. Табурет стоял почти по центру, небрежно накрытый толстой тканью. Сотни мелких баночек с краской справа и слева от мольберта на пологих полках, висящих в воздухе на натянутых цепях. Похожи на крылья, отделенные от тела. Сам мольберт тоже здесь и тоже странный, но осуждать художников было не в ее правилах. Газовый свет наполнял комнату прозрачной смолой. Пустые рамки повсюду. Странные наброски людей с вывернутыми, словно птичьими, коленями, на стенах. Из перепачканной краской банки топорщились кисти.
– Я хочу, чтобы вы разделись.
Ри запахнул шторы, и закатный город остался по ту сторону пыльного бархата.
– Раздеться? – повторила Арина. Происходящее казалось тяжелым глубоким сном.
– Да. Полностью. Ваш строгий вид отвлекает меня, не дает увидеть суть. Вы похожи на пожар внутри, и ваша блузка, ваш жакет – они тлеют от него и сыпят искры, а от этого пожар еще сильнее.
– Я не хочу этого делать.
– Бросьте, – он отмахнулся и взялся за кисти. – На вас нет корсета, только нижнее белье. Это не займет много времени, – он вдруг замер, держа кисть перед собой – с нее капала вода. Затем отбросил ее и пощелкал пальцами в воздухе. – Я глуп и бестактен! Я же не предложил вам выпить.
Арина внимательно следила за тем, как он откупоривает зеленую бутылку, выуженную с полки покосившегося шкафа. Казалось естественным, что она нашлась там, среди книг и свернутых в рулоны холстов.
– Многие предпочитают конкордийское вино, но не я. Это пошло – пить что, что рождается без труда на залитых солнцем равнинах Конкордии. Это то же, что считать гипсовые статуи настоящими. Нордмаунтское вино – большая редкость, и у него почти нет ценителей, кроме меня и, надеюсь, вас, – он налил совсем немного в два толстых голубых стакана. – Под холодным солнцем и ледяными ветрами, и в туманах, спускающихся с гор, каждая клеточка винограда ценна сама по себе, а каждая капля вина – сокровище. Выбирать крупицы жизни из того, что для жизни не предназначено – это тоже искусство.
Тяжелый запах наполнил комнату.
Арина коснулась вязкого вина губами. Оно жгло кислотой и казалось темным густым ядом.
– Помочь вам? – рука Ри протянулась к ней, и Арина торопливо схватилась за пуговицу блузки.
– Нет, я сама.
– Я про сверток. Он вам мешает.
Арина опустила пакет на пол, ощущая голой ногой шершавую ткань. Так спокойнее. Забыть сверток здесь – значит зря проделать весь этот путь.
Ри покосился на сверток и поджал губы. Он явно не вписывался в ту композицию, которую он нарисовал в своей голове. Отставив стакан, Ри протянул руку.
– Можно ваш жакет? Не смущайтесь. Если вы не заметили, все это время я смотрел вам только в глаза.
– Все это время вы пытаетесь убедить меня, что мне нужен ваш портрет – вот что я заметила.
Он покачал головой.