Вначале это положение нам очень нравилось: мы чувствовали себя дерзкими нарушителями закона, и сладкое сознание того, что мы всех обвели вокруг пальца, помогало нам держаться на плаву.
Но если жаркая страсть после первой вспышки не остывает, а разгорается все пуще, ей становится тесно, как океанскому пароходу в ванне. И нужен простор, все больший и больший простор… И уже мало наслаждаться любовью при луне, хочется еще и солнечного света.
— Я мечтаю обнимать тебя у всех на глазах. Ну чем мы рискуем?
— Мне тоже было бы приятно обнимать тебя средь бела дня и делать все, что делают другие. Но пока нас не видят вместе, мы ограждены от сплетен. А вот если люди вроде Бригитты Хейм откроют нашу тайну, нас больше не оставят в покое.
Конечно, все эти нежные словечки, которыми она утешает меня, слаще леденцов, я с удовольствием сунул бы их под язык. Но мне все тяжелей смотреть, как она ускользает от меня в темные закоулки перед наступлением рассвета. Ее острые каблучки отстукивают ритм бегства и усугубляют мою бессонницу. У меня ломит все тело, когда наступает утро и птичий щебет возвещает, что спать мне осталось всего ничего.
Прошло еще несколько месяцев, а наша любовь стала только крепче. Она больше не согласна довольствоваться ночными утехами. Отдайте нам солнце и ветер, ведь нашей любви необходим кальций, чтобы укрепить свой костяк! Я хочу сбросить наконец романтическую маску летучей мыши. Я жажду любви при свете дня!
Увы, почти год спустя после наших первых пламенных объятий ситуация эта еще не разрешилась. Она застыла на месте — ни туда ни сюда. Мне не удается победить боязнь Мисс Акации обнаружить перед другими наши отношения. Мельес советует мне быть с ней терпеливым. И я увлеченно исследую механику ее сердца, пробую отомкнуть его тугие замки, подобрав к ним ласковые ключи. Однако некоторые дверцы кажутся запертыми навсегда.
Теперь ее слава «пламенной» певицы шагнула за пределы «Экстраординариума». Я люблю слушать, как она поет в кабаре окрестных городов, чувствовать ветер, поднятый ее юбками в вихре фламенко. Но всегда прихожу после начала выступления и ухожу, не дожидаясь конца, чтобы никто не заметил моего постоянного присутствия в зале.
После представлений толпа хорошо одетых мужчин ждет ее под дождем, чтобы вручить огромные, выше ее самой, букеты. Они флиртуют с ней у меня на глазах. А я торчу за их спинами, на опушке этого леса теней, не имея права выйти на свет. Они превозносят ее таланты, называют великой певицей. А кому, как не мне, знаком этот священный огонь, которым она опаляет зрителей со всех сцен, где стучат ее каблучки. Увы, мое место — на обочине ее публичной жизни. Видеть, как эти искры отражаются в глазах сотен мужчин с нормальными, здоровыми сердцами — все равно что сгорать в жестоком пламени пожара. Вот она, оборотная сторона любовной медали с ее мрачными отблесками: я обнаруживаю, что тоже подвержен ревности.
Нынче вечером я решил проделать один опыт, чтобы удержать ее в моей постели. А именно заблокировать стрелки, остановить время. И дать ему ход, только если она сама меня об этом попросит. Мадлен всегда запрещала мне трогать их — боялась, что я нарушу течение времени. Если бы у Золушки были вделаны в сердце часы, она бы остановила время за минуту до полуночи и блистала на балу всю жизнь.
И вот, пока Мисс Акация одной рукой натягивает башмачки, а другой приглаживает волосы, я останавливаю минутную стрелку на часах своего сердца. И целую четверть часа она показывает 4 часа 37 минут, пока я снова не запускаю ее. Тем временем Мисс Акация уже скрылась в затихшем лабиринте «Экстраординариума», и на звук ее шагов откликаются первые предутренние пташки.
Ах, как мне хотелось бы еще больше затянуть время, чтобы вволю налюбоваться ее хрупкими, тоненькими лодыжками, а потом медленно повести взгляд вверх, вдоль стройных, плавно очерченных икр, переходящих в янтарные округлости коленей. А от них я поднялся бы к ее полураздвинутым ляжкам и еще чуть дальше, к самой сладостной из всех посадочных полос. И там приложил бы все силы, чтобы стать величайшим ласкателем-целователем на свете. И начинал бы снова и снова, всякий раз, как она соберется уходить, посвящая временную остановку времени занятиям языком, только не иностранным, конечно. А когда я снова запущу стрелки, она почувствует, что не может совладать с собой, и уступит искушению провести еще несколько ослепительных — но уже реальных — минут в моей постели. И хотя бы в течение этих коротких, украденных у времени мгновений будет принадлежать мне одному.
Однако эти дурацкие ходики, которые прекрасно умеют отсчитывать время своим тиканьем, когда я маюсь бессонницей, отказываются помогать мне в любовной магии. И я сижу на кровати в полном одиночестве, сжимая пальцами проклятые шестеренки, чтобы хоть как-то унять сердечные боли. О, Мадлен, ты пришла бы в ярость!..