Когда Ползунов заговорил об огненной машине, его бормоток исчез; слова складывались во фразы — точные и почти торжественные; мысли двигали одна другую, как шестерни хорошо выверенного механизма. Казалось, в нем самом горел огонь, согревающий и двигающий его речь.
Пастор слушал изобретателя внимательно, но как только понял, что речь идет о паровом двигателе, разочарованно сложил губы.
— Это очень интересно, то, что вы рассказываете, — вежливо сказал Лаксман. — Но ведь огнедействующая машина уже изобретена. Я слыхал о венгерских и английских машинах, — они применяются в горном искусстве. И как раз для выливания воды из глубоких рудников, как вы изволили сказать.
Ползунов встал и покачнулся.
— Как изобретена? Вот такая, как у меня и уже на деле применяется?
— Да, господин Ползунов. Академик Шлаттер неоднократно докладывал публично и писал об огнедействующей машине.
— А в Санкт-Петербурге в Летнем саду, говорят, — я сам не видел, — стоит огненная машина. Подает воду во дворец и к фонтанам.
Ползунов опустился на скамью, взялся рукой за горло.
— Выходит, напрасно я ночи не спал, семью в скудости содержал, думал сколько. Теперь что же? В Санкт-Петербурге только надсмеются над моими чертежами? Вот, скажут, темная голова, сидит в Сибири изобретает, что давно известно, и хочет облагодетельствовать промышленность. Видно уж…
И Ползунов замолчал. Напрасно Лаксман пытался вызывать его на разговор — он слышал только немногосложные: да уж… что уж…
Лаксман попрощался с изобретателем. У дверей он сказал, указывая на термометры и барометры:
— А записи надо делать. Три раза в день. Ведь здесь еще никто не занимался воздушными явлениями!
Серебряная фабрика
Ползунов задыхался. Комната показалась ему гробом. Он выбежал на улицу и быстро пошел, словно догоняя человека, который разбил его надежду. Но пастора уже не было видно. Ползунов все шагал, бороздя пыль, и очнулся лишь у фабричных ворот. Ноги сами привели его сюда привычным путем.
Знакомый караульный молча распахнул калитку и шихтмейстер шагнул во двор. Здесь пахло горячим шлаком, неторопливо звенели лопаты о куски руды. Работала вечерняя смена.
За высокой стеной вздыхали саженные мехи — по два против каждой печи. Толстая бычья кожа растягивалась между широкими досками и снова сжималась в складки, когда палец вала захватывал брус. Вал вращался непрерывно, он был накрепко соединен с водяным колесом. При каждом обороте вала два деревянных пальца поочередно-зацепляли брус мехов и гигантский глоток воздуха кидался в «форму» — в гудящую медную трубу, и дальше в пекло сереброплавильной печи.
Восемь печей было задуто на фабрике и два водяных колеса крутились дни и ночи, чтобы печи дышали, чтобы не погасло пламя и стекало из серых камней блестящее серебро и жидкий свинец.
Ползунов подошел к водяному колесу. Вода сильной струей, изогнувшись, как металлическая штанга, била в мокрые лопатки колеса и, отдав свою силу, с шумом расплескивалась на тысячи струек. Чтобы получить вот эту упругую толстую палку воды, рабочие строили плотину, остановили каменной стеной течение реки и заставили воду, сжавшись, протискиваться в узкую дыру.
Тускло горел сальный огарок в руке мастера. Мастер что-то кричал:
— Что ты? — спросил Ползунов.
— По-вчерашнему… — кричал мастер, — за умалением воды опять прогулу много.
Ползунов махнул рукой. Помочь беде было невозможно. Каждое лето воды в речке Барнаулке нехватало. Струя воды теряла свою силу и пальцы вала останавливались. Чтобы скопить воды, закрывали все протоки плотины, останавливали на время водяные колеса и все-таки в самое рабочее время мехи переставали дышать, печи задыхались от недостатка воздуха.
Сегодня вечерняя смена работала последний раз. Если не будет дождей, до самой осени растянутся уменьшенные выходы металла.
Здесь-то, у водяного колеса, и родилась у Ползунова мысль заменить силу воды силой пара. Так же кричал тогда мастер: «За умалением воды прогул!» Так же смотрел Ползунов на вращающийся вал и вдруг закружилась у него голова: он еще не понял, не мог бы выразить словами то, что пришло ему в голову, но видел картины работы по-новому. Станет ненужной плотина, неуклюжие колеса пойдут в топку, мастер не будет смотреть на небо и вздыхать: «Не дает бог дождичка!» Ползунов стоял, боясь пошевельнуться, и осторожно собирал мысли.