Мехмед Синап, атаман».
Письмо Кара Ибрагима злило Синапа, ибо не сообщало ничего положительного: чего хочет окружной начальник? Оно было полно ругательств, в которых разгневанный жандарм изливал свою досаду. Но Синап нашел случай сообщить ему причины бунта.
Ночью Мехмед Синап сидел и долго думал.
Ему не спалось.
На очаге тлела лучина, бросая на стену огромные тени. Они сплетались, бегали, как живые, мчались, как всадники, падали. Синап следил за ними.
Мысли бушевали в его голове. Подобно этой лучине горели ночами на равнине чифлики, и огни отражались в Марине. Ему вспомнился Караман-бей, огромный живот этого турка, его страх и унижение, затем богатая добыча, рослый черный жеребец... Простят ли ему это те, что трясутся над каждой копейкой?
Он спустился вниз и разбудил Муржу.
Тот спал на земле, положив руку под голову, в рубахе нараспашку.
— Подымайся, эй, дурачина! — шутливо сказал ему Синап. — Я поручаю тебе важное дело. Ведь ты самый умный из моей стражи!
Он приказал ему снарядиться как можно скорее и отправиться в Пазарджик-бей за оружием и припасами.
— Ты сумеешь надуть этих читаков. Но я хочу, чтобы ты и разузнал кое-что. Сколько в городе аскеров? Как они одеты? Что говорят о бунтовщиках? Оживилась ли торговля?
— Можно... — и Муржу продрал глаза. — А этот, гость-то, не хочет есть нашей еды, поганец! «У меня, извините, своя снедь в суме имеется». И поклонился. «Да ты знаешь ли, — говорю, — кто таков есть Мехмед Синап?» — «Йок, — говорит, — нет, не знаю, но наверное большой человек, паша». — «Да ты почем судишь?» — спрашиваю. «Вельможи его уважают. Да и кушак на нем новый, и сбруя на коне так и блестит!»
Синап засмеялся, хотя ему было не до смеха.
— Кто он такой? Откуда пришел? Ведь челядь Кара Ибрагима — нищие.
— Да снизу, из Хюлбе. Там их целое войско, стерегут дорогу.
— Ага... — заключил Синап и удалился медленной поступью.
3
На другой день Синап встал рано и, сев на коня, двинулся со своей свитой тайными тропами, где еще не ступала человеческая нога, за Карлук, за Персенк, к землям Кирджала.
Конь его был весь в мыле.
В этих местах он еще не бывал. С той поры, когда он пас стада Метексы, прошли годы, и широкие луга, которые он пересекал, поляны и скалистые ущелья походили на оставшиеся в его памяти: ему все казалось, что он уже здесь проезжал. Отдельные деревья казались ему знакомыми, шум реки и эхо конских копыт оживили его.
Свобода! Она кивала ему на всяком повороте, с каждой вершины, она манила его, как милого сына. О ней говорили ему песни пернатых, шопот травы и дикая прелесть цветов.
Вот оно, царство Эминджика! Оно укрылось в теснинах, оно неприступно, оно утопает в тишине и приволье.
Высоко стоят стены его дома, с бойницами и башнями, как крепость. Он белеет вдали, в зеленом море лугов и лесов.
О приезде Синапа было доложено.
Эминджик самолично спустился вниз, чтобы встретить гостя.
Они обнялись и расцеловались.
Синап, высокий и стройный, с искрящимися глазами и загорелым лицом, словно державший удачу в руках, и Эминджик, малорослый турок с желтой, как воск, кожей и впалыми щеками, с хитрым взглядом, — оба переглядывались, сидя друг против друга. Так лесные волки обнюхивают друг друга, пока не убедятся, что они одной породы. Эминджик был рад своему гостю — слава Синапа гремела повсюду, донеслась даже до султанского дивана. Он встретил Синапа с большим почетом и, приглашая его к обеду, отчеканил:
— Добро пожаловать, брат Синап, будь у меня как дома и знай, что этот дом никогда еще не принимал более достойного мужа!
Синап не любил похвал и ответил просто:
— Я вижу, что у тебя широкое сердце, брат Эминджик, и с радостью сяду за стол с человеком, который не раз защищал бедноту от притеснений пашей и беев.
Эминджик возразил:
— Ты прав, брат Синап, и я тоже почитаю тебя, как защитника бедноты.
— Говорят, — сказал Синап после короткой паузы, — что падинах запросил у нас мира и послал людей для переговоров. Что тебе известно об этом?
— Я знаю, что Кара Феиз и сам Индже перешли на сторону султана и зачислились в его войско. В добрый им час, а мы еще не кончили своего дела!