Я говорил сбивчиво, с повторами и частыми остановками. Однако Седьмой дан был непоколебим. Он так и не сказал, будет ли играть. Конечно, у него были свои резоны, и подчиняясь, делая одну уступку за другой, он все больше накапливал в себе недовольство. Вот и сейчас, если он уступит, то его, невзирая ни на какие обстоятельства, заставят играть с завтрашнего дня. Но так как он завтра играть не в состоянии, то честнее будет не играть вообще.
– Хорошо, – сказал я, – а если отложить игру на день, если начать доигрывания послезавтра, вы будете играть?
– Буду, но, по-моему, об этом уже поздно говорить.
– Значит, на послезавтра Отакэ-сан согласен? Мне важно было убедиться в согласии Отакэ. Я не сказал ему, что собираюсь сам поговорить с Мэйдзином. Мы распрощались.
Когда я вернулся в комнату Оргкомитета, корреспондент Гои лежал, подложив локоть под голову, и пытался уснуть.
– Что Отакэ-сан? Не будет играть?
– Да, он так сказал.
Секретарь Явата, согнув полнеющую спину, подошел к столу.
– Но он сказал, что если начало доигрывания будет отложено на один день, то он играть сядет. Может, мне попросить Мэйдзина об этой отсрочке? – сказал я, – позвольте, я попробую уговорить Мэйдзина.
Я вошёл в комнату Мэйдзина, сел на пол и заговорил:
– У меня есть огромная просьба к сэнсэю. Вообще говоря, у меня нет оснований обращаться с такой просьбой. Я, может быть, вмешиваюсь не в свое дело, но скажите, пожалуйста, не согласитесь ли вы перенести доигрывание на послезавтра? Отакэ-сан просит отсрочить начало на один день. У него сейчас болеет маленький ребенок, здесь в гостинице... высокая температура... Отакэ-сан переживает... Кроме того, у самого Отакэ-сан разболелся желудок...
Мэйдзин слушал меня с недоумевающим лицом и в ответ только коротко сказал:
– Хорошо, так и сделаем.
У меня вдруг выступили слёзы на глазах. Все разрешилось слишком неожиданно.
Дело решилось мгновенно, но я не ног сразу же подняться и уйти, поэтому немного поговорил ещё с супругой Мэйдзина, Сам Мэйдзин больше ни сказал ни слова ни об однодневной отсрочке, ни про Отакэ Седьмого дана. Вообще-то, отсрочка игры на день – это но Бог весть какое важное дело, но ведь Мэйдзин долго мучился ожиданием и, вот, наконец-то назначенная на завтра игра вновь сорвалась. Вряд ли это может быть пустяком для профессионала – участника важной игры. Члены Оргкомитета но посмели даже заикнуться об этом Мэйдзину. Разумеется, Мэйдзин понял, что я пришел к нему с просьбой только ввиду исключительной серьезности дела, но все равно, его кроткое согласие тронуло меня до глубины души.
Я зашел в Оргкомитет, сказал им о результатах разговора с Мэйдзином, а потом отправился к Отакэ.
– Мэйдзин сказал, что согласен на день отсрочки и что игру можно начать послезавтра.
Седьмой дан, похоже, был ошеломлен.
Я продолжал: “Итак, Мэйдзин пошел на уступку Отакэ-сан, поэтому сейчас, когда это особенно нужно, пусть и Отакэ-сан сделает уступку Мэйдзину”.
Жена Седьмого дана, стоявшая возле постели больного ребенка, церемонно поблагодарила меня. В комнате царил беспорядок.
Глава 35
Очередная игра состоялась, как и договорились, через день, 25 ноября, то есть, через неделю после первого игрового дня в Ито. Накануне приехали освободившиеся от осеннего квалификационного турнира в Ассоциации судьи Прощальной партии Онода и Ивамото, мастера шестого дана.
Мэйдзин, сидя на узорчатой подушке с лиловым подлокотником, напоминал буддийского священника. В династии Хонинбо ещё со времен ее основателя, участника придворных турниров в феодальных замках, носителя титула “Мэйдзин”, которого звали Санса или по-церковному Никкай, глава семьи всегда носил духовный сан.
Секретарь Ассоциации Явата как-то сказал:
– Нынешний Мэйдзин тоже имеет духовное звание, церковное имя его – Нитион, есть у него и ряса.
В комнате, где проходила игра, на одной стене висела каллиграфическая надпись кисти Хампо, гласившая “Моя жизнь – часть пейзажа”. Глядя на слегка наклоненные вправо иероглифы, я вспомнил, что в какой-то газете встречал сообщение о тяжелом состоянии здоровья доктора Такады Санаэ. Другой свиток изображал “Двенадцать достопримечательностей города Ито” и принадлежал кисти Мисимы Ки, писавшего под псевдонимом Тюсю. В соседней комнате площадью в восемь циновок висел свиток с китайскими стихами бродячего монаха Унсуя.
Рядом с Мэйдзином стояла большая овальная жаровня “хибати”, отделанная павлонией. Чтобы он снова не простудился, за спиной установили ещё одну жаровню и поставили на нее чайник, из носика которого все время шел горячий пар. Седьмой дан настоял, чтобы Мэйдзин повязал шарф и закутался в теплое кимоно на шерстяной подкладке. Мэйдзина слегка знобило.
Объявили записанный 105 ход чёрных, – Мэйдзин сделал ответный 106 ход за две минуты, после чего Отакэ Седьмой дан вновь погрузился в раздумья...
– Ну и чудеса! – бормотал он, словно в бреду, – не хватает времени. Поразительно... Сорок часов на шедевр – и не уложиться! Надо же... Такого в мире ещё не бывало. Растратил время зря... А ведь мог бы сыграть за минуты...
Стоял пасмурный день. За окном неустанно щебетала камышевка. Я вышел на веранду немного разняться. Возле фонтана расцвели вопреки сезону два цветка рододендрона. На ветках были и почки. К веранде подлетела трясогузка. Издалека доносился шум мотора – это насос качал воду из горячего источника.
Седьмой дан потратил на 107 ход один час три минуты. 101 ход чёрных открывал атаку на позицию белых внизу и принёс чёрным очков четырнадцать – пятнадцать. Ход 107 расширил территорию чёрных слева и тоже принес им около двадцать очков, хотя при этом чёрные упустили инициативу. Всем нам, наблюдавшим за игрой, показалось, что чёрные смогут удержать свои приобретения, и мы восхищались этими двумя ходами.
Однако, сейчас инициатива перешла к белым. Мэйдзин сидел с суровым выражением, прикрыв глаза. Дыхание его было тихим и размеренным. Лицо было медно-красного цвета от прилива крови. Щеки слегка подрагивали. Похоже, что он не слышал ни шума ветра, ни доносившегося с улицы грохота барабанов. Свой ход Мэйдзин сделал через 47 минут.
В Ито это был единственный случая, когда Мэйдзин надолго задумался. Но над своим ответным ходом Отакэ Седьмой дан снова думал 2 часа 43 минуты, и этот ход записал при откладывании. Всего в этот день было сделано лишь четыре хода. Расход времени у Седьмого дана составил 3 часа 43 минут, у Мэйдзина – всего 49 минут.
– Здесь могло случиться всё что угодно, – сказал Отакэ Седьмой дан, уходя на обед, – убийственная ситуация. Сказано это было полушутя – полусерьезно. 108 ходом белые атаковали позицию чёрных в левом верхнем углу и начали “стирать” территорию чёрных в центре. Кроме этих двух целей была ещё и третья – защитить территорию белых на левой стороне. Исключительно интересный ход. Ву Циньюань так его прокомментировал:
– 108 ход белых очень сложен. Мне тоже было очень интересно, куда пойдут белые в этой позиции.