Цуруко предоставила в распоряжение сестры самую лунную комнату наверху, где обычно принимали гостей, — внизу было слишком шумно из-за детей. Внеся сюда свои чемоданы, Сатико сразу же обратила внимание на висящий в нише свиток кисти Сэйхо,[71] изображавший форелей. У покойного отца имелась большая коллекция произведений этого мастера, но перед отъездом из Осаки Цуруко её продала, оставив лишь несколько свитков, это и был один из них.
Увидела Сатико и другие знакомые вещи: красный лакированный столик в нише, висевшую над дверью надпись кисти Рая Сюнсуя,[72] лакированный шкафчик с золотой росписью, часы на нём. Сатико хорошо помнила комнату в осакском доме, где размещались всё эти вещи. Должно быть, Цуруко сохранила их на память о старых добрых временах. Как видно, она надеялась с их помощью скрасить неприглядный вид комнаты, могущей лишь в насмешку именоваться «гостиной».
Однако эффект получился прямо противоположный. Добротные, изысканные вещи только подчёркивали убожество внутренней отделки. Какая нелепость, думала Сатико, что этим драгоценным реликвиям суждено было оказаться именно здесь, на этой ужасной окраине Токио. Увы, обстановка комнаты как нельзя лучше характеризовала нынешнее положение её сестры.
— Смотри-ка, как хорошо у тебя всё уставилось, — сказала Сатико сестре.
— Когда пришёл багаж, я просто не знала, что делать со всеми этими вещами. Но потом, как видишь, всё-таки умудрилась рассовать их по разным углам. Удивительное дело, но даже в самом крохотном домике в конце концов для всего находится место…
Проводив вечером сестру наверх, Цуруко уселась было поговорить с нею, но в комнату тотчас же вбежали дети и повисли на матери и на тётке.
— Перестаньте! Здесь и без того душно. А ну-ка ступайте вниз! Посмотрите, во что вы превратили кимоно тёти Сатико! — без конца выговаривала им Цуруко. — Масао-тян, спустись-ка вниз и скажи О-Хисе, чтобы она поскорее подала тёте прохладительный напиток… Масао-тян, слышишь, что тебе, говорят?
Посадив на колени трёхлетнюю Умэко, Цуруко продолжала отдавать распоряжения:
— Ёсио-тян, а ты принеси веер. Хидэо-тян, ты здесь самый старший и должен показывать пример другим. Ступай немедленно вниз. Мы так давно не виделись с тётей, нам нужно поговорить, а вы ни на минуту не оставляете нас в покое.
— Сколько тебе лет, Хидэо-тян?
— Девятый пошёл.
— Он очень рослый для своих лет. На улице я приняла его за Тэцуо.
— Да, ростом он вымахал хоть куда, но от матери не отходит ни на шаг, как маленький… Тэцуо, тот по крайней мере не разыгрывает из себя младенца, а сидит за книгами — в этом году он уже переходит в среднюю школу…
— Из прислуг ты держишь одну О-Хису?
— Да. Прежде была ещё О-Миё, но она упросила меня отпустить её назад в Осаку. К тому же теперь, когда Умэко подросла, мы сможем, пожалуй, обойтись и без няньки.
Сатико глядела на сестру с нескрываемым восхищением. Она представляла себе Цуруко поблёкшей и измождённой, но нет, та отнюдь не перестала следить за собой, была старательно причёсана, аккуратно и со вкусом одета. Казалось бы, вынужденная вести хозяйство с помощью всего лишь одной служанки, заботиться о муже и о шестерых детях — четырнадцати, одиннадцати, восьми, шести, пяти и трёх лет, — она должна была выглядеть неприбранной, усталой, лет на десять старше своего возраста. Но Цуруко недаром носила фамилию Макиока — в свои тридцать семь лет она смотрелась на тридцать с небольшим.
Если Сатико и Таэко пошли внешностью в отца, то Цуруко, как и Юкико, была похожа на мать, от которой обе унаследовали утончённую красоту, свойственную уроженкам Киото. При этом Цуруко никоим образом нельзя было назвать хрупкой — она была крупнее и дороднее своих сестёр. Даже Тацуо рядом с ней выглядел низкорослым.
Сатико до сих пор помнила, как восхитительно прекрасна была её сестра в день свадьбы. Чуть удлинённый овал лица, безукоризненно правильные черты, волосы, убранные в пышную причёску (когда Цуруко распускала их, они падали до самого пола, как у хэйанской красавицы), — мало сказать, что Цуруко была хороша, красота её была исполнена достоинства, даже величия. Глядя на сестру, Сатико невольно представляла себе её в старинном наряде придворных дам. Тогда повсюду только и было разговоров, что о блестящей красавице, которую сумел заполучить в жены Тацуо, и Сатико с, сёстрами находили это совершенно закономерным.