Однако более, чем Сатико, от нечистоплотности О-Хару страдали другие служанки, и они первыми подняли ропот. С появлением О-Хару, жаловались они хозяйке, комната для прислуги пришла в полный беспорядок, шкаф битком набит грязных бельём. Ждать, когда она наконец возьмётся за стирку, нет никакой возможности, и поэтому как-то раз они решили сами перестирать её грязное бельё. И что же? В её вещах они обнаружили панталоны Сатико. Возиться со стиркой ей неохота, вот она и надумала позаимствовать хозяйкино бельё. И потом, продолжали служанки, от О-Хару так скверно пахнет, что к ней невозможно подойти близко. И дело не только в том, что она редко моется, — у неё постоянно расстроен желудок, ведь она всё время что-то жуёт. Спать с ней в одной комнате сущая мука. А в последнее время они даже стали замечать у себя вшей.
Сатико несколько раз пробовала отсылать О-Хару назад к родителям. Но всякий раз к ней по очереди являлись отец и мачехи О-Хару и на всё лады умоляли её взять девушку обратно.
Помимо О-Хару, дочери от первой жены, у её отца было ещё двое детей от второго брака. О-Хару, при её нерадивости, училась плохо, и стоило ей появиться в доме, как жизнь супругов превращалась в сущий ад: отцу приходилось лебезить перед женой, потому что ему было стыдно за О-Хару, а мачеха боялась лишний раз выругать негодницу, чтобы не обидеть мужа. «Уж вы, барыня, — просили они Сатико, — будьте такие добренькие, позвольте О-Хару послужить у вас, покуда она не выйдет замуж».
Мачеха решалась на ещё большую откровенность с Сатико. Смешно сказать, признавалась она, но всё вокруг просто-таки обожают О-Хару. Даже сводные брат с сестрой, чуть что, сразу берут её сторону. Посмотреть со стороны, так злее мачехи, чем она, на свете нет. Когда она начинает жаловаться отцу на О-Хару, тот и слушать не хочет. Наоборот, старается всячески её выгородить. Ну не обидно ли? Одна только Сатико может понять, каково ей приходится.
Сатико понимала и сочувствовала, забывая о толк что сама она нуждается в сочувствии никак не меньше.
* * *— Чтобы понять, до чего неряшлива О-Хару, достаточно видеть, как она носит кимоно. Другие служанки над ней посмеиваются: «Погляди-ка, О-Хару, у тебя всё наружу», но той и дела мало. И впрямь, горбатого только могила исправит. Сколько её ни одёргивай, всё впустую.
— И всё-таки у неё очень милая мордашка.
— Да, за чем она действительно следит, так это за своим лицом. Она даже красится украдкой — берёт мой крем и помаду.
— Забавная девчонка!
— Вот ты говоришь, что О-Хиса вполне может сообразить, что подать на стол, не дожидаясь твоих распоряжений. О-Хару же, прослужив у нас пять лет, до сих пор не в состоянии ничего сделать самостоятельно. Приходишь, бывало, домой голодная и спрашиваешь её, что у нас к обеду, а у неё один ответ: извините, пока ещё ничего не готово.
— Подумать только, она производит впечатление такой смышлёной девушки.
— Она далеко не глупа и за словом в карман не полезет. Если бы только она к тому же умела ещё и работать! Ей хорошо известно, что в её обязанности входит каждый день убирать комнаты, но стоит мне отвернуться, как она об этом сразу же забывает. По утрам её не добудишься, а вечером она по-прежнему бухается в постель прямо в одежде.
Сатико припомнила ещё кое-какие курьёзы, связанные с О-Хару.
Она ужасная лакомка, и когда она несет из кухни в столовую, скажем, сладкие каштаны, можно не сомневаться, что по пути с подноса непременно исчезнут две-три штуки. Рот у неё постоянно чем-нибудь набит, и если её неожиданно окликнуть, она принимается моргать глазами и отвечает, отвернувшись в сторону. Попроси её Сатико перед сном растереть спину, так она уже через пятнадцать минут начинает клевать носом и вскоре без всякого стыда заваливается на постель рядом с нею. Сколько раз она ложилась спать, забыв выключить газ или утюг! Тут уж Сатико давала себе слово, что на сей раз окончательно выставит её за дверь. Но опять приходили отец с мачехой, и всё оставалось по-старому. Если Сатико посылает её куда-либо с поручением, то не может дождаться — она способна часами точить лясы с кем-нибудь по дороге.