— До чего красиво! Как будто по воде движется целый универмаг, — сказала Таэко, поёживаясь на осеннем ветру.
Корабль удалялся от пристани, но фигуры стоявших на ярко освещённой палубе г-жи Штольц, Роземари и Фрица были ещё долго видны с берега, пока наконец не уменьшились настолько, что стали неразличимы. Но и тогда из мглистой морской дали всё ещё доносился звонкий голосок Роземари: «Эцуко-о-о!..»
22
Дорогая госпожа Макиока!
В Японии наступила пора тайфунов, и я очень тревожусь о Вас. Хочется надеяться, что после стольких испытаний, обрушившихся на Вашу семью за последнее время, у Вас всё благополучно.
Как Вы поживаете? Наверное, улицы в Асии и шоссе уже расчищены от камней и песка, движение наладилось, и люди снова могут радоваться жизни. Наш дом, должно быть, уже пе пустует, и у Вас появились новые приятные соседи. Я часто вспоминаю наш прелестный маленький сад и тихие улочки, по которым дети катались на велосипедах. Как весело и привольно им жилось в Асии! Как правилось им бывать в Вашем доме! Мне хочется ещё раз поблагодарить всё Ваше милое семейство за доброе внимание к ним. Руми и Фриц постоянно вспоминают Вас и Эцуко и очень скучают.
Петер написал мне с корабля о том, какой чудесный день они провели в Токио в обществе Вашей сестры и Эцуко. Передайте им, пожалуйста, мою искреннюю благодарность, на днях я получила от мужа телеграмму из Гамбурга. Они добрались благополучно и пока живут у моей сестры. У неё трое своих детей, Петер, стало быть, четвёртый.
Здесь, в Маниле, у нас ещё более многочисленное семейство. С Руми и Фрицем детей стало восемь человек, и на весь этот курятник всего одна наседка — я. Порой дети ссорятся между собой, но, в основном, живут дружно, Руми — самая старшая из них и вполне сознаёт это. Каждый день после обеда мы садимся на велосипеды и едем на эспланаду есть мороженое.
Будьте здоровы и счастливы. Передайте, пожалуйста, от меня сердечный привет Вашему супругу, сёстрам и, конечно же, милой Эцуко. Вы должны непременно приехать к нам в Германию, когда в Европе снова станет спокойно. Сейчас там повсюду слышно бряцанье оружия, и всё-таки я надеюсь, что войны не будет. Она никому не нужна. Я верю, что Гитлер уладит проблему Чехословакии.
Снова и снова желаю Вам здоровья.
Сердечно любящая Вас Хильда Штольц.
P. S. Посылаю Вам филиппинскую вышивку. Буду рада, если она Вам понравится.
30 сентября 1938 года,
Манила.
Письмо г-жи Штольц, написанное по-английски, пришло в десятых числах октября. А спустя несколько дней Сатико получила и подарок — прелестную салфетку тонкой ручной работы. Полагалось бы сразу же написать г-же Штольц ответное письмо, но Сатико мешкала: кто-нибудь должен перевести её письмо на английский язык, — но Тэйноскэ счёл эту задачу совершенно непосильной для себя, а больше ей просить было некого.
Но вот однажды, прогуливаясь вдоль реки, Сатико встретила г-жу Хенинг, японку, которая была замужем за немцем, — их когда-то познакомила г-жа Штольц. Сатико рассказала ей о своём затруднении с письмом, и та охотно согласилась помочь. Сама она, правда, плохо пишет по-немецки, сказала г-жа Хенинг, но её дочь прекрасно знает и немецкий и английский, так что перевод вполне, можно поручить ей. Но и после этого разговора Сатико не сразу взялась за письмо — писать иностранке, да ещё в далёкую страну, было непросто. Лишь по прошествии нескольких дней она наконец села за письмо к г-же Штольц, одновременно велев Эцуко написать Роземари, а затем переправила оба письма г-же Хенинг.
Вскоре после этого из Нью-Йорка от Петера пришла посылка с туфлями для Эцуко. Хотя Петер предусмотрительно снял мерку, эти прекрасные лакированные, туфельки, которые, так хорошо было бы надеть по какому-нибудь торжественному случаю, оказались ей малы. Как ни пыталась Эцуко втиснуть в них ноги, было совершенно очевидно, что носить их она не сможет.
— Какая жалость! Если бы они были как угодно велики…
— Но почему же так вышло, мама? Что, Петер неправильно снял мерку?
— Вероятно, у тебя просто выросла нога. Детскую обувь полагается покупать на размер больше. Будь с Петером его мама, она наверняка подсказала бы ему это.