— Тебе-то, Кой-сан, легко рассуждать, но подумай обо мне. Что я скажу Тацуо с Цуруко, если ты не бросишь занятия шитьём?
— Ты можешь сделать вид, будто ничего не знаешь.
— Ты думаешь, это так просто?
— Но ведь я ещё продолжаю заниматься куклами, и ты вполне можешь сказать: похоже, мысли о шитьё она оставила…
— А что, если они узнают правду? Смотри, Кой-сан, смотри…
Настойчивость, с которой Таэко стремилась к материальной независимости, её решимость любой ценой вырвать у «главного дома» причитающиеся ей деньги пугали Сатико. Она понимала, что всё это чревато скандалом, в который поневоле будут втянуты и они с Тэйноскэ. Поэтому в ответ на запальчивые тирады Таэко она повторяла только одно: «Смотри, Кой-сан, смотри…»
24
И всё-таки в чем же кроется истинная причина, побуждающая Таэко во что бы то ни стало приобрести профессию и самостоятельно зарабатывать себе на жизнь? Если она по-прежнему намерена соединить свою судьбу с Окубатой (а по её словам, это именно так), то зачем ей работать? Таэко говорит, что, выйдя замуж за такого ненадёжного человека, она должна быть готова к тому, чтобы в крайних обстоятельствах иметь возможность его содержать. Но к чему думать о каких-то «крайних обстоятельствах»? Трудно представить себе, чтобы отпрыск столь богатой семьи мог впасть в безысходную нужду. Во всяком случае, вероятность этого слишком ничтожна, чтобы оправдать намерение Таэко обучаться шитью и ехать ради этого за границу. Куда более естественным для неё сейчас было бы думать о том, как поскорее выйти замуж за любимого человека. Спору нет, Таэко, не по летам рассудительная, практичная, привыкла всё обдумывать наперёд, и тем не менее многое в её нынешнем поведении озадачивало Сатико. Она не могла отделаться от мысли, что сестра не любит Окубату и только ищет предлога, чтобы порвать с ним. Если это действительно так, то всё становилось на свои места — и поездка за границу, и стремление Таэко к материальной независимости.
В отношении Итакуры многое для Сатико тоже оставалось неясным. В Асии он больше не появлялся и, насколько ей было известно, не звонил и не писал Таэко. Но из этого ничего не следовало: большую часть времени Таэко проводила вне дома, и они вполне могли встречаться тайком. Судя по тому, что Итакура совсем перестал у них бывать, думала Сатико, дело обстоит именно так. Её подозрения, поначалу смутные и неопределённые, постепенно начали превращаться в уверенность.
С некоторых пор Сатико стала замечать, что в облике сестры, её повадках, речи, манере одеваться, наконец, произошли перемены. В отличие от своих сестёр Таэко всегда держалась несколько раскованно и, мягко говоря, «современно», но в последнее время в ней стало проскальзывать что-то откровенно грубое и вульгарное. Ей ничего не стоило, например, появиться перед сёстрами обнажённой или, не смущаясь присутствием служанок, усесться перед вентилятором в распахнутом на груди кимоно. После ванны она ходила по дому неприбранная, на циновках сидела развалясь, в самой небрежной позе. Она словно забыла, что садиться за стол и приступать к еде прежде старших сестёр считается неприличным.
Принимая у себя гостей или отправляясь куда-либо с Таэко, Сатико теперь всегда со страхом ждала, какой очередной фортель выкинет её сестра. Во время последней поездки в Киото, когда они пришли в ресторан «Хётэй», Таэко первой ринулась к столику, уселась на место, которое по праву старшинства полагалось занять Юкико, и принялась за еду, не дожидаясь остальных. «Больше я никогда не пойду с ней в ресторан…» — шепнула потом Сатико на ухо Юкико. В другой раз, летом, они всей семьёй отправились в театр «Китано». Во время антракта в буфете Юкико стала разливать чай, Таэко же сидела как ни в чем не бывало и даже не предложила ей свою помощь. Разумеется, она и прежде не могла похвастаться изысканными манерами, но в последнее время её невоспитанность стала бросаться в глаза.